Ирка–дырка.

      Видит Бог, я не хотел брать секретаршу! Для меня это всё равно что завести хомяка: эстетически — прелестное создание, однако, копни глубже — это удушающая вонь ( чаще всего убойной дозы какого-либо жуткого парфюма либо отвратной отдушки вейпа), истерические вопли и припадки, когда девица просечёт лояльность по отношению к своей тушке, непрерывное потребление всевозможных благ и хавчика, тупое хлопанье пудовыми от штукатурки ресницами, обрамляющими вечно удивлённые коровьи глазки и при этом тотальный вынос мозга. По крайней мере, примерно по такому сценарию всё и происходит с завидной периодичностью в приёмной кабинета гендиректора и моего отца по совместительству. Будучи закоснелым холостяком, батя очень уважает женскую красоту и из-за своего повышенного кобелибидо, неподвластного ни возрасту, ни времени, и как раз, из-за искренней лояльности к слабому полу частенько попадает в какой-либо связанный с этим гаденький скандал.       Я, конечно же, тоже далеко не монах, однако бабская приторная назойливость никогда меня не прельщала. Все женщины, появлявшиеся когда-либо в моей жизни, до единой казались мне настолько фальшивыми, как будто сошли с одного и того же хреново отлаженного конвейера, поэтому с первого дня работы в компании я был категорически против видеть у себя в «предбаннике» нечто подобное, и до сих пор не изменил своё мнение. Однако отец не менее категорически настаивал на своём, аргументируя тем, что мне, как новому начальнику отдела финансов его огромной компании, личный помощник положен по статусу. Да и для разгрузки моих трудоголических мозгов тоже, само собой, полезно.       Не, ну, тут не поспоришь, конечно. Мне, помимо непосредственной работы, необходимо вести контроль за бухгалтерским отделом и отделом экономических и хрен бы его знал каких ещё прогнозов, а попутно захватывать подотделы ОТиЗ и расчётный. Ну да, я сам их на себя повесил, согласен. Да потому, мать его, что задолбался, если совсем по-чесноку, принимать караваны недовольных работяг у себя в кабинете. Получив в наследство от отчалившего на заслуженный отдых прежнего владельца свою нынешнюю должность, я понял, что попал в страну непуганых идиотов, которые открыли однажды свой собственный клондайк и преспокойненько доили моего папашку, пользуясь его тотальной занятостью и покровительством бывшего начальства. Оказывается, без пристального контроля сверху обнаглевшая главбухша, жена того самого бывшего финдиректора, еле-еле выпихнутого с насиженного места, патологически не справляется, бедолага, со своими подопечными, которые так и норовят ежемесячно чего-нибудь то недописать в зарплатных ведомостях, а то наоборот приписать в списании или начудить в месячниках. И это ещё не самые страшные «просчёты».       Короче, я, как упоротый, контролирую весь этот дурдом самолично уже несколько месяцев кряду, убиваясь до ночи в офисе, сродни тому самому пресловутому бессмертному пони. Бдю, так сказать. Сметы, счета, приход, расход, обороты, списание, ведомости с ошибками, случайными или же чётко выверенными... — всё это моё, как бы смешно оно ни выглядело для начальника отдела. Так я перепроверял едва ли не каждое слово из раза в раз, пока меня однажды не рвануло, и я не пригрозил обнаглевшей тётке увольнением по статье буквально перед пенсией, отчего та едва не схлопотала инфаркт. Вот тогда и активизировался мой венценосный папашка в своём стремлении подогнать мне толковую помощницу, не особо искренне сочувствуя и сетуя на то, что я загоняю себя на работе, а потому слишком загоняюсь на вещах, которые можно свободно делегировать другим и максимально расслабиться, а не насиловать свою нервную систему лишним головняком. Он даже не пытался спрятать при разговоре свою похабную лыбу, явно намекая на то, что практиковать и расслабление, и делегирование вполне реально с одним и тем же, ежели что, человеком.       — Вадос, пойми, секретарша для любого управленца — это как Крупская и Арманд в одном лице для великого вождя... А когда мозг в норме, то и фирма́ в порядке, и... на скорой никого не увозят. Как-то так.       «Фирма́ в порядке...»        Легко ему говорить — он стоял у истоков этого своего промышленного монстра, создавая его, можно сказать, с нуля и взращивая из года в год до нереальных масштабов и прибылей, так что насмотрелся всякого и ничему уже не удивляется. Я же вскочил на этот локомотив всего года три назад, на пятом курсе универа, до того момента даже не подозревая, что являюсь наследником такой махины. Оказалось, что отец-военный, без вести пропавший ещё до моего появления на свет, о котором мне всё детство твердила мама, на самом деле просто свалил, испугавшись по молодости ответственности и, чтобы вышибить из головы всякого рода угрызения, с остервенением ударился в учёбу и прокладывание ступеней к вершине коммерческого Олимпа. Женился он уже в приличном возрасте на молоденькой пигалице, которая тут же порадовала его новоиспечённым наследником, не подумав, правда, помимо бабла и места под солнцем себе и чаду, о наличии у старика ещё и мозгов. Наследник оказался подставным, что называется, и, в соответствии с брачным договором, пигалица ускакала вместе с детёнышем в туман. Папашка же, вешаясь от осознания, как его круто попытались развести, слёг в больничку с прихватившим от хоть и предполагаемого, но всё ж неожиданного потрясения мотором. Привычный русский «авось», на который батя надеялся, не оправдал себя, и прекрасно понимая, что уже далеко не мальчик и не может так просто поставить на конвейер производство наследников, он вдруг вспомнил, что где-то совсем рядом у него есть в наличии готовый экземпляр при мягкой, тёплой и удобной по всем параметрам некогда несостоявшейся супруге. Ничтоже сумняшеся, едва покинув стены больнички, старый тут же рванул налаживать контакты.       Кое-что он, правда, не смог просчитать даже своим прошаренным бизнес-мозгом. Мамы на момент его появления в моей жизни уже не было в живых — рак не щадит никого, ни хороших, ни плохих, и косит всех одинаково. Хоть и зол я был на него тогда до жути, как всю правду узнал, однако заполучить меня в подчинённые ему удалось довольно легко. Я ж не идиот, чтоб похерить своё неожиданно всплывшее светлое будущее из-за детской обиды. Прагматизмом я, походу, тоже в отца пошёл. Да и, чего греха таить, похожи мы с ним, как две капли, в том числе и характерами. Потому и рогами упёрлись в крайний раз.       Я огрызался, как мог, потому что не желал видеть у себя в приёмной какую-нибудь сисястую фифу в юбке-поясе, не скрывающей ничего от посторонних глаз, и в ложно строгой блузке с декольте от пупка, создающую видимость бурной деятельности, а на самом деле любыми хитро-вышморганными уловками выстраивающую трамплин для наиболее удобного прыжка в постель босса. Я заранее предупредил батю, что отправлю к такой матери всех кандидаток, на что тот мне напомнил, что делал очень редко, лишь для того, чтобы осадить мой гонор, что является генеральным директором этой конторы и моим непосредственным начальником. А когда я всё-таки сдулся и заткнулся, словно насмехаясь над моим злобным пыхтением, жизнерадостно провозгласил:       — Расслабься, сын. Я уже избавил тебя от утомительного собеседования, лично проверил претенденток, — ну, кто бы сомневался... — и утвердил девушку на место твоего секретаря и личного помощника.       Это было сказано в настолько категоричной и, буквально, ультимативной форме, что я окончательно прикусил язык и подумал, что, да, возможно, стоит согласиться с предком во избежание ненужного скандала, который в этот раз, скорее всего, повлечет за собой полную ампутацию нервной системы и, возможно, повреждение личного финансового счёта.       — Хорошо, — вымученно соглашаюсь я. — Когда оно выходит?       — Завтра к девяти. Смотри, не проспи, — поспешил предупредить меня батя, понимая прекрасно, куда меня понесёт сегодня после работы с этой новости, и победно залыбился. А у меня аж внутренности свело от предстоящего знакомства с моей будущей секретаршей, мозги скукожились и перевернулись в черепушке. Это ведь всё равно, что пустить в свою квартиру жить кого-то постороннего. Как представлю, что кто-то будет постоянно торчать у меня над душой или мелькать перед глазами, вилять своей бл*дской жопой, вечно поправлять, типа, случайно вываливающиеся из декольте буфера и громыхать дебильными шпильками — удавиться охота.       Бесит…       И то, что после моего срыва слушать меня больше никто уже не будет. И то, что привык уже к охрененной зарплате, статусу, повышенному комфорту и собственной машине. И то, что отказаться ото всего этого уже навряд ли смогу.       Всё бесит!       Засиживаться допоздна на работе не стал и, недолго думая, рванул к корешу в клуб, чтоб поплакаться на свою судьбу, которая подогнала в качестве очередного испытания батю-тирана, наславшего на меня невиданного зверя под названием секретарь референт и личный помощник в одном лице. Жаловался я Серёге долго и качественно. Сначала под расслабляющие слабоалкогольные коктейли, чтоб высказать всё, что я об этом думаю, а потом, вывалив, как всегда, всё дерьмо на друга и предоставив ему самостоятельно разгребать всю эту кучу соплей, я со спокойной совестью принялся за коньячок. Часам к трём, я, наконец, потух. Серёге не привыкать к такому, и он отвёз моё безжизненное тело домой.

***

      Просыпался я хреново. Весь мой убитый вчера в непомерной алкашке организм вопил о строгой необходимости завалиться обратно в постель и прожить этот день в виде планктона, но я стоически вынес процесс подъёма и водных процедур, собираясь в дражайший офис, который скоро из дома родного превратится в дом терпимости. И терпеть мне там придётся некоего референта невесть, какое количество времени, пока батя не поймёт, наконец, что мне это не нужно и что это меня откровенно убивает. Благо, вчера удалось хоть чутка расслабиться и отвлечься от предстоящей встречи с ненавистной секретуткой. На сегодня никаких важных событий не предвиделось — можно было и бухнуть. А, кроме того, перед зеркалом у меня появилась слабая надежда на то, что, впечатлившись моей пропитой похмельной рожей и вдохнув сдобренное зубной пастой и жвачкой крышесносное амбре перегара, девчуля ретируется намного раньше, чем начнётся её рабочий день.       Я б, для лучшего эффекта, ещё и не причёсывался, да и мятую рубашку с пятном от коктейля не стал бы менять. Но, увы! Боюсь, за подобную выходку многоуважаемый предок закатает меня в асфальт валиком для одежды — то есть долго и мучительно. Поэтому, приняв душ, я оделся, как и подобает истинному директору отдела грёбаных финансов, в дорогущий костюм, свежую моднявую рубашечку, сияющие чистотой и Salamander-ом туфли и даже галстук нацепил. Длинные до плеч волосы цвета ядрёной ржавчины причесал и педантично собрал в низкий хвост. Довершил портрет «HUGO BOSS», и я, довольный своим видом, хоть и ни хрена не выспавшийся, направил свои стопы в офис.

***

      Конечно же, первым делом я встретил престольного императора, то есть своего обожаемого батю, который со скучающим видом восседал в моём кресле и безо всякого зазрения совести лопатил содержимое ящиков моего стола.       — Хреново выглядишь, — констатировал отец неоспоримый факт, кивком приветствуя меня и совершенно игнорируя мой взбешённый взгляд.       — Вашими молитвами, господин директор, — парировал я сквозь зубы, даже и не думая извиняться или оправдываться за своё состояние.       — Хм-м… — он приподнял одну бровь и посмотрел на меня, как на исследуемый под микроскопом объект, который, вдруг, удивил новыми свойствами. — Неужели так всё плохо?       Мне, если честно, совершенно не хотелось развивать в очередной раз эту тему. Тем более, что он уже давно всё решил за меня. Да и хреново было, просто кабздец, как. Поэтому я лишь пожал плечами.       — Всё отлично, господин директор, — ответствовал я, проходя к столу. — Отлично. Прошу вас покинуть моё рабочее место.       — Вадим... — начал отец, но я не дал ему продолжить, потому как все эти разговоры в итоге не вели ни к чему хорошему.       — Я же сказал, всё хорошо, — с нажимом прервал его я. — Всё норм, если не считать, что мне навязали какую-то деваху, в обязанности которой будет входить ежедневное действование мне на нервы и бесполезное болтание под ногами! — Бл*, не сдержался. Всё-таки меня задело капитально то, что моё мнение по этому вопросу на хрен никому оказалось ненужным. — Дай...те занять своё рабочее место...       Едва отец, окинув меня хмурым взглядом, выбрался из-за стола, качая головой, как в приоткрытую дверь аккуратно постучали, и сразу же вошла миниатюрная девушка, сдобренная, однако, даже слишком аппетитными формами. Ну, всё прям во вкусе бати.       — Доброе утро, — раздался далеко не ангельский голосок, а довольно-таки хорошо поставленный, где-то даже командный.       — А вот и наша Ирочка! — тут же расплылся в улыбке вечного Казановы отец, пропуская её в кабинет и бочком выскальзывая в дверь. — Проходите, дорогуша, познакомьтесь с вашим непосредственным начальником. Ну, а я, пожалуй, откланяюсь и займусь делами насущными. Основные инструкции вы получили ещё накануне, так что, как грится, заступайте. — Он неспешно вытек из кабинета, а мой кошмар номер раз замер напротив моего стола, переводя дыхание. Явно она всё слышала, и теперь собирается с духом, чтобы представиться и рассказать о себе и о своих выдающихся умениях.       — Ещё раз доброе утро. Меня зовут Ирина Александровна. Можно просто Ирина. Никаких Ир и Ирочек я не потерплю, поэтому фамильярностей, простите, на работе не будет. — Я аж обалдел от такого неожиданного напора. По правде говоря, рассчитывал увидеть и услышать нечто прямо противоположное этому. — Отношения сугубо деловые, типа «начальник/подчинённый», и никак иначе. В мои обязанности входит...       Она всё говорила и говорила, глядя в свой пухлый ежедневник, аккуратно присев на краешек стула, чтобы не торчать надо мною, как шпала на морозе, и абсолютно не смотрела в мою сторону. Лишь однажды безразлично скользнула взглядом где-то в районе подбородка, а у меня неумолимо начиналось дежавю. С каждым словом, каждым взглядом и каждым движением на меня всё сильнее накатывало ощущение, что где-то я уже встречался с этой Ириной Александровной, и мы довольно тесно общались. Но вот где и когда — вышибло напрочь.       И лишь когда она, увлёкшись своим монологом, непроизвольно прикусила аккуратный наманикюренный ноготь мизинца левой руки, а затем им же провела вдоль левой брови, а после запустила острые коготки в смоляной аккуратный ёжик волос на затылке и снова вернула его к губам, я вдруг неожиданно для себя пожалел, что там, на месте этого ёжика не хватает короткой и толстой рыжей косички, которая смешно вздымается, когда Ирка в задумчивости чешет затылок.       Я вспомнил...       Я вдруг чётко увидел, будто наяву, как она сидит через три парты от меня влево и, увлёкшись рассказом училки, проделывает те же самые манипуляции.       Вспоминаю, как мы в пятом классе бесились, катаясь сумасшедшим клубком, обзывая друг друга и пиная чем попало и куда попало. Как рвали друг другу портфели и наливали в них воду, и насыпали песок и землю. Как подкладывали в карманы друг другу земляных червей и улиток. Как, вцепившись в волосы друг другу, сверлили ненавидящими взглядами оппонента в дальнем углу школьного коридора под лестницей. Как в старших классах швыряли друг в друга сначала воздушными шариками, а потом, для лучшего эффекта, презервативами, наполненными водой... Ирка! Это же чёртова одноклассница и тиранша Ирка!        Я выбрался из-за стола и, кошачьей походкой обойдя его по большому кругу, остановился чётко у неё за спиной. Надо отдать ей должное: реакции не последовало никакой абсолютно. Она тупо продолжила перечислять свои достоинства, монотонно и практически безэмоционально, словно зачитывала протокол.       Мои руки непроизвольно потянулись, чтобы, как в былые времена, дёрнуть её за косу, но таковой, чёрт, не оказалось на этой аккуратной головке с красивой короткой стрижкой. Тогда, немного разочарованный, я положил ладони на её плечи и слегка сжал их. Её тело несколько напряглось, но не особо. Понятно. Наша кисуля умеет что-то, что нараз вышибает мозги пожелавшему покуситься. Ну надо же! А с виду такая хрупкая.       — Ирка-дырка, — зашептал я, неожиданно для неё наклоняясь к уху и намеренно слишком уж интимно защекотал дыханием шею, а затем немного отстранился, вглядываясь в ожидаемо округлившиеся умело подведённые васильковые глаза, — писька поперёк, прогуляла урок! — демонически лыбясь закончил я, а затем, значительно повысив голос, продолжил: — Ирка дур-ра, хвост надула и по речке поплыла!       Эх-х-х! Видел бы меня сейчас наш совет директоров — эти напыщенные, один другого важнее и значимее, идиоты. Интересно, что бы они сказали, глядя на меня и слушая меня в этот миг. Видел бы меня сейчас многоуважаемый господин директор!       — С-симонов?! — Сбившись со своего менторского тона, она невольно бросила взгляд на табличку на моём столе с именем, другой фамилией и даже должностью (видимо, той бляхи с, что на двери, кому-то показалось мало, прилепили ещё одну здесь) и потом, резко обернувшись, вперилась своими огромными глазищами в моё лицо. Она дёрнулась, скорее всего, чтобы сбежать, но не смогла подняться со стула.       — Ага, я это. — Я крепче сжал пальцы на её плечах. — Куда же вы, Ирина Александровна?       — М-да… — Всё же сбросив мои руки со своих плеч, Ирка проворно вскочила и тут же попятилась к двери. — Видимо не судьба. Я сама зайду в отдел кадров, не утруждайте себя, Вадим... Иванович. Тем более, что вам ведь и не нужен секретарь... — Конечно же, она всё слышала.       — Ну, что вы, Ирина Александровна. — Я просто лучился вежливостью, а профессиональная этика только что из ушей не капала. — Не стоит. Я лично схожу туда сейчас же. И уж можете быть уверены… хрен вы от меня теперь сбежите.       Ирка сердито посмотрела мне в глаза. Что она там нашла, я не берусь предполагать, но к двери рванула сродни породистому мустангу. Но, увы, соревноваться со мной просто не было смысла. В два с половиной шага я оказался у двери, отрезая пути к отступлению. Не рассчитывая на то, что я окажусь таким поворотливым, бывшая одноклассница изо всей дури врезалась в меня и, чтобы позорно не грохнуться на задницу, как в старые добрые времена, вцепилась в меня, на секунду прижавшись всем своим миниатюрным телом. Покраснев, как свекла, она тут же отскочила на несколько шагов и предприняла новую попытку слинять из кабинета.       — Простите, Вадим Иванович, но я… вынуждена… откланяться… — выдавливая каждое слово с напрягом, она попыталась просочиться между мной и дверью, с опаской обтекая меня бочком сзади.       — Взаимно прошу прощения, Ирина Александровна, — также с напрягом, даром, что она такая мелкая, оттесняя её от двери, прошипел я, чтобы не привлекать излишним шумом работников офиса, — но я вынужден отказать вам в вашем стремлении. Видимо, где-то там, высоко, в небесной канцелярии, кто-то услышал мои молитвы и решил послать мне столь грамотного и компетентного секретаря и помощника, наделённого столькими качествами, так необходимыми для офис-менеджера. Как я смею отказаться от такого невероятного подарка?       — Симонов! Го-горин... — Похоже, её терпение подошло к концу. — Отойди по-хорошему. Или прямо сейчас узнаешь, какой я хороший кулинар?       — О-о-о! Мы уже про завтрак говорим? — Я заулыбался своей обычной демонической улыбкой Казановы-совратителя, против которой не имелось противоядия ни у одной представительницы слабого пола. — С удовольствием позавтракаю с вами в одной постели, госпожа Волынина. Вы ведь всё ещё Волынина, если не ошибаюсь?       — Весьма соблазнительная перспектива, господин Си... Горин. — Ирка в ответ изобразила самую соблазнительную улыбочку, склоняя немного голову, опуская глазки долу. Но от идеи поскорее смыться так и не отказалась, медленно, но верно протискиваясь к выходу. — Но на данный момент вас ждёт перспектива позавтракать в полном одиночестве в больничной палате яичницей, которую я приготовлю за пару секунд из содержимого ваших штанов. Причём, не вынимая ингредиентов из упаковки.       Это было просто великолепно! Это был аут! Очко! Мат! Гол!..       Короче, я выпал в осадок. Вернее, я вывалился из кабинета в приёмную и, буквально, распластался на диване для ожидания. Я хохотал во всю глотку, уже совершенно не беспокоясь о том, услышат ли чего-либо непотребного сотрудники, и утирая грёбаные слёзы. Но, несмотря на приступ веселья, я всё же успел схватить ослабевшими от смеха руками попытавшуюся снова улизнуть злую Ирку за юбку и дёрнуть на себя, так что она не удержалась на ногах и свалилась прямо мне на колени своей крепкой, обтянутой строгой юбкой попой. Попытавшись тут же вскочить, она снова зашипела, как змея, уткнувшись куда-то мне в грудь своим аккуратным носиком:       — Симонов, я прибью тебя…        — Ага, обязательно! — Ситуация веселила, и я крепче прижал Ирку к себе. — Ну, привет, Волынина.       Она попыталась вывернуться из рук, но теперь-то я был готов ко всему и не оставил ей на это ни шанса.        — Блин, ты чего такой высокий вымахал?! — возмущённо огрызнулась она в ответ и попыталась ткнуть в бок кулачком.       Но я, к тому времени уже совершенно успокоившись, обхватил её талию обеими руками, будто привязывая к себе.       — Ирка, — прошептал я, шумно вдыхая едва ощутимый аромат хороших дорогих духов. — Как ты охрененно пахнешь! Ну, вот чего ты опять бежишь, как угорелая? А? Школа закончилась много лет назад. И не нужно никому убегать больше. Ты почти шесть лет бегала тогда от меня, пока таки не убежала ещё на шесть лет.       Она притихла, переваривая услышанное, а потом вдруг хихикнула, обдавая щекоткой и теплом.       — На самом деле, Симонов, это ты от меня убегал чаще всего, — вдруг расслабившись и совершенно по-другому, открыто и лукаво улыбаясь, ответила она, сползая с меня и садясь рядом на диван. И сразу стала похожа на себя прежнюю, хоть и не было больше той рыжей косички и мягкой детской пухлявости в теле.       — Ещё бы! — как в десятом классе, заносчиво, возмутился я, задирая нос. — Ты тогда была такой толстухой, что я боялся, что раздавишь меня. Конечно же, мне приходилось спасаться бегством... иногда.       Это была настоящая ложь, и мы оба это знали. Ирка, действительно, была пухленькая, но только в строго определённых, стратегически важных местах. И то, что мы с нею в течение шести лет занимались взаимным буллингом, издеваясь друг над другом изо дня в день, не давало никому из посторонних пацанов даже тени шанса заговорить с Волыниной, не то, чтобы пригласить её куда-нибудь. И если кто-то всё же пытался вклиниться в график наших разборок, особенно в старших классах, то я тут же возникал из ниоткуда, дёргал её за косу и говорил какую-нибудь гадость, незамедлительно срываясь с места, а Ирка, полная праведного гнева и жажды мести, мчалась за мною с зажатой в кулаке линейкой, высоко вскидывая весьма аппетитной грудью.       — Но ты тогда был таким мелким, что мне даже страшно было догонять тебя, чтобы не сломать. — А вот тут уже была частичная правда, потому что в школе я был реально невысокого роста, но зато крепко сбитый и прочно стоящий на ногах. Вытянулся я уже много позднее, в армии, куда попал на год, из-за раздрая в голове, связанного с неожиданным приобретением отца, о котором я раньше и не слышал, и своей безалаберности в учёбе, когда меня едва не попёрли из универа, но, благодаря родителю, отправили в академ, а заодно и на ратную службу — вправить мозги.       — Ирина Александровна, — прошептал я, вдруг, глядя в её васильковые глаза. — Могу я задать вам один вопрос?       — А задавайте, Вадим Иваныч, — в глубине этих глаз промелькнули хитрые, как в десятом классе, смешинки.       — А вы не замужем случаем?       — Нет. — Она уселась поудобнее. — Не довелось как-то.       — А у вас есть любимый человек? — продолжил я прощупывать почву, надеясь не понятно на что.       —Да, есть. — Вот так, легко и просто Ирка взяла и отпилила тупой пилкой кусок моего глупого сердца. Именно в этот момент до меня дошло, чего же мне всё это время не хватало в жизни и почему у меня не получалось завести длительных отношений ни с кем. — Но... я с ним рассталась несколько лет назад. Он оказался настоящим идиотом, хоть и учились мы в одном классе.       Распиленный кровоточащий субпродукт вдруг подпрыгнул и сделал неловкий кульбит, замирая в воздухе.       — Ты хочешь сказать…       — Да чего тебе говорить, придурок? — Ирка вскочила и направилась к двери, нервно запуская пальцы в свой вороной готический ёжик на голове. — Только последний дурак в школе не говорил, глядя на то, как мы измываемся друг над другом, что между нами «большая и светлая любовь». Вадь, все знали! Даже учителя, даже директор! Все, кроме тебя, понимаешь? Поэтому я и уехала при первой возможности учиться чёрт знает куда, чтобы не встречаться с тобой больше никогда, раз тебе этого не нужно. И вот, угораздило…       — Ирка… — всю мою игривость, как ветром, сдуло. Я метнулся к ней, хватая за плечи и снова оттесняя от двери. — Ирка…       — Что «Ирка»? — лицо её было непроницаемо, но в глубине прикрытых ресницами глаз уже начинали плескаться зарождающиеся слёзы. Моя маленькая сильная девочка...       — И ты поэтому хотела сбежать, когда узнала меня? — Я прижал к себе её хрупкое, но сохраняющее всё те же объёмистые выпуклости, которые в школе, оказывается, сводили меня с ума, тело. — Да, я идиот. Я только сейчас это понял.       До меня дошло, наконец, как до дебильного жирафа, что же на самом деле происходило между нами в школе. Понял, почему ни одна девчонка не смела заговорить со мной, хоть я и был, можно сказать не стесняясь, симпатягой и редким хулиганом, хоть и мелкорослым, но именно таким, какие обычно нравятся девчонкам. Их всех просто сметал ураган по имени Ирка-дырка. И, как гром среди ясного неба, до меня дошло, почему я сам всегда задирал Ирку, когда с нею пытались заговорить пацаны. Я уткнулся носом в пахучую шевелюру моего новоиспечённого секретаря и застонал, как раненый солдат.       — Что, Симонов, получилось сложить два и два? — пробормотала мне в плечо Ирка. — Я рада, что это случилось…       — Ирка... я, и правда, такой идиот! — моей улыбкой можно было резать хлеб, настолько она была деревянной от осознания ситуации. — А я-то думал, чего мне всё это время не хвата...       Видимо, ей просто надоело быть свидетелем спектакля с участием самобичующегося меня, и она закрыла мой рот жёстким поцелуем. Такая тоненькая, хрупкая, она целовала меня так, будто наказывала за все эти годы, пока я был идиотом и находился далеко от неё. Я заткнулся, обалдев и выпучив глаза, но в следующую минуту меня рвануло и унесло сумасшедшей волной страсти. Лишь окраешком намёка на мозги я успел сообразить, что надо повернуть ключ в двери приёмной. В следующую секунду меня уже повалили на тот же диван и стали сдирать одежду, не разрывая поцелуя.       — Идиот… придурок… чурбан… — выдыхала мне в рот Ирка, спуская до колен брюки вместе с бельём и седлая меня, словно строптивого скакуна, в то время, как я, как полоумный, обшаривал каждый сантиметр её тела — спина, лопатки, поясница, округлые крепкие ягодицы под строгой юбкой-карандаш, задравшейся сейчас практически до самой груди…       Грудь… Я накрыл ладонями оба её полушария и слегка сдавил, вызвав вздох и стон практически одновременно, которыми она снова накормила исследуемый ею мой рот. В это же время она опустила свои тёплые пальчики на мой напрягшийся живот и скользнула ими вниз, заставляя неосознанно толкнуться навстречу и, зажмурившись, застонать в ответ сквозь зубы.       Ч-чёрт! — Так вот это как бывает, когда неожиданно получаешь то, о чём много лет даже не смел мечтать! Даже и не подозревал, что тебе всё это время, на самом деле, было нужно.       А потом Ирка резко перестала стаскивать с меня одежду и сделала то, о чём я даже и подумать не мог. Намотав на кулак галстук — единственное, что осталось на мне ни коим образом не тронутым — резко потянула за него, заставляя меня податься вперёд и, одновременно, упираясь коленкой в грудь. При этом острый носик аккуратной туфельки расположился аккурат между моих ног в опасной близости от самого дорогого для любого мужика. Прищурившись и склонив голову набок, она приказала:       — Раздевайся!       Именно приказала и никак иначе. И я, как заворожённый, не разрывая зрительного контакта, не посмел ослушаться. Раздеваться было жутко неудобно, тем более что Ирка продолжала удерживать меня в той же позе, всё так же упираясь коленом в грудь. И это, охренеть как заводило!       Далее я выпал из времени. Выпал из реальности. И Ирка, походу, тоже. Видимо, изголодавшись по мне не меньше, чем я по ней, она сдёрнула к чертям галстук и, зашвырнув его за диван, запрыгнула на меня, как лихая наездница на дикого мустанга, объезжая и полностью подчиняя себе. И я мог бы поклясться, что ей это удалось без особого труда. Я был сломлен и объезжен, и был безумно счастлив тому, что меня наконец сломали и объездили.       Вынесло нас одновременно обоих, и завершающим аккордом был придушенный вскрик-выдох обоюдного ни с чем не сравнимого кайфа-экстаза. Боги, как же это было пошло и отвратительно прекрасно!       Ручку "предбанника" несколько раз дёргали, кто-то вежливо стучал пару раз, но нас в данный момент это совершенно не касалось.       Мы смотрели друг другу в глаза несколько долгих секунд, которые показались мне вечностью. Всё-таки, это был лишь порыв, и... что же будет дальше? Взрослые. Мы слишком взрослые для того, чтобы принимать спонтанные решения. Но и для того, чтобы продолжать играть в догонялки и прятки, мы тоже уже достаточно взрослые. И теперь я уже ни за что не отпущу эту маленькую ведьму.       Немного придя в себя, Ирка неловко сползла с меня и попыталась отстраниться, поправляя нещадно измятую одежду. Но я крепко обхватил руками её за плечи, удерживая на месте и всё также глядя в глаза. Она тоже, не отрываясь, смотрела в мои глаза. Не знаю, что она там увидела, но вдруг неожиданно уткнулась мне в плечо, пылая багровым от смущения лицом. И тогда я крепко прижал её к себе, утыкаясь носом в шею и растягивая рот в по-идиотски счастливой лыбе. Наконец-то она меня догнала и победила.       — Ирка-а-а-а…       Сказать, что я был в шоке — просто промолчать. Ситуация, выйдя из-под контроля, перемолола меня в мелкую труху и вернула на много лет назад, когда мы с Иркой перед уроком физры кубарем катались по матам в спортзале. С остервенением пытаясь запихнуть друг другу за шиворот снежок, уже изрядно подтаявший в горячих руках и утративший свой первоначальный грозный посыл, мы испытывали, оказывается, не только неимоверный кайф от своих загонов, но и то самое первое подростковое влечение, которое потом, дома, когда мать уже давным-давно спала, заставляло меня тянуться к компу и врубать взрослое видео.       Хоть наши обоюдные разборки и выглядели со стороны немного устрашающе, но ни один из нас ни разу не перешёл черту и не навредил другому. И, надо сказать, что всегда и во всех наших тёрках Ирка выходила победителем. Ну, в самом деле, не буду же я серьёзно лупасить девчонку! Я же, как последний трус, всегда старался вырваться из цепких девчачьих рук и, проорав чего-нибудь про «Ирку-дырку», позорно слинять в сортир, где она не смогла бы меня достать.       И вот сейчас, много лет спустя, мы устроили совершенно другие, взрослые гонки, зачинщиком которых, равно как и победителем снова оказалась хитрая, вредная, но такая соблазнительная и желанная одноклассница.       — Ну, я, наверное, пойду? — прозвучало где-то в районе моей ключицы, щекоча кожу и пробуждая едва успевшие задремать мурашки, которые дружно бросились врассыпную.       — Ага, — ответил я в колючую макушку. — Конечно, теперь, наверное, ты, мелочь пузатая, пойдёшь… Только со мной и к гендиректору.       — Зачем? — опешила Ирка, поднимая встрёпанную голову и глядя на меня обалдевшими глазами. А в меня неожиданно вселились все черти этого мира, клинануло не хуже, чем в школьные годы.       — Я вынужден рассказать начальству о твоих домогательствах на рабочем месте. — Я стал невозмутимо приводить себя в порядок, подкинув заодно и ей пачку салфеток. — И о том, что ты, буквально изнасиловала меня, своего непосредственного босса.       — Симонов, ты что такое городишь? — Она обалдело уставилась на меня.       Подавив ядовитую ухмылку, я деловито смахнул салфетки в мусорную корзину и поднялся с дивана, галантно подавая ей руку.       — Ты же прекрасно слышала, стоя за дверью, что мне не нужна секретарша. Ай-яй-яй, подслушивать нехорошо... — продолжал я озвучивать свои мысли. Прошёл в кабинет, взял какие-то бумажки со стола и снова вернулся обратно, исподтишка наблюдая за её реакцией. — И завести секретаршу была идея генерального — он просто поставил меня перед фактом…       — И? — Она всё ещё не въезжала в мой базар, и мне уже было её жалко, но остановиться я не мог, потому как Остапа понесло.       — И... всё просто. Теперь я́ уже поставлю его перед фактом, что секретарша мне, действительно, не нужна, так как будет только мешать работать.       Бледность, проступившая на её щеках, была явным свидетельством испуга и запоздалого разочарования во мне, таком ублюдке.       — Что это знач...       — Ну, дорогая моя, — протянул я снисходительно, чрезвычайно увлечённо листая первый попавшийся документ и не видя в нём ни строчки, — что же тут непонятного? Секретарь, который сначала подслушивает под дверью своего руководителя, после чего набрасывается на него же с недвусмысленным намерением сексуального характера, определённо некомпетентен в своих обязанностях, а значит, будет только отвлекать от рабочего процесса... — «Прости меня, Ирка, прости, прости, прости...»       На этот раз ответом мне было глухое молчание.       — Во-о-от. — Я отвлёкся от бумаг и, наконец, посмотрел ей в глаза, растерянные и ошеломлённые. Затем я швырнул кипу на секретарский стол и снова уселся на диван, вальяжно развалившись и закинув ногу на ногу. Но на приличном расстоянии, во избежание, так сказать. Фингалы и кровоподтёки от щипков, на моей памяти, по всему телу не сходили до самых летних каникул, и новые закономерно появлялись уже первого сентября. — Так вот, Ирина Александровна. Мы сейчас пойдём к господину генеральному директору и расскажем, что проверку на должность секретаря вы не прошли. — Я поменял местами ноги, одновременно отодвинувшись ещё немного, памятуя, насколько тяжёлая рука у этого хрупкого на вид создания. — Зато идеально прошли кое-какую другую проверку, а поэтому нам строго необходимо немедленно посетить кабинет шефа и получить его личное благословение на... поход в ЗАГС. Чтоб ты, чёртова сумасшедшая, не посмела больше никогда сбегать от меня! — Последние слова я выпалил на одном дыхании, буквально вжимаясь в подлокотник и спинку дивана и прикрывая один глаз.       —Какой, на фиг, ЗАГС? — Иркины глаза округлились, когда её красивая головка пыталась переварить вываленную на неё информацию. — Ч-что ты городишь, Симонов?       — Обычный ЗАГС, Ир. И смирись уже: я четвёртый год как Горин. — Я наслаждался в кои-то веки увиденным на её лице с лихорадочно горящими после недавнего секса глазами и щеками и припухшими от сумасшедших поцелуев губами, ступором. — А ты думала, что я тебя теперь вот так просто отпущу?       — Но... При чём здесь директор? — В её глазах появилась хоть какая-то осмысленность.       —А... господин директор, представь себе, по совместительству, является моим отцом, о существовании которого я раньше и не подозревал. Он появился неожиданно, когда я уже учился в ВУЗе, быстренько усыновил меня, наделив своей фамилией, и всеми вытекающими из этого последствиями. Сейчас я финдиректор отцовой компании, и... нам ну просто необходимо получить его родительское благослове…       — Симонов! — Ирка пылала праведным гневом и всё-таки ощутимо ткнула меня кулаком между рёбер. Но не зря же я садился как можно дальше, чтобы быть наготове и вовремя слинять. — Я убью тебя, придурок!!! Точно убью...       Я резво перехватил её руки и завёл ей же за спину.       — Как скажешь, моя маленькая стервочка, как скажешь… — промурлыкал в ответ, щекоча дыханием тут же покрывшуюся мурашками шею. — Много раз прибьёшь, хорошо? Только не здесь. Я отвезу тебя в свою берлогу, а уже там можешь прибить, привязать, связать и даже, не поверишь, приковать наручниками. — На этих словах Ирка неопределённо хмыкнула, я же продолжил шептать, специально касаясь губами чувствительных мест: — А потом я вас, многоуважаемый секретарь референт, в наказание за неподобающее обращение со своим непосредственным начальством, также свяжу, жёстко обездвижу, завяжу глаза, чтобы остались только лишь тактильные ощущения, и обязательно накажу. Грубо и жёстко. А затем нежно и ласково. И так бесконечное количество раз...       И она поплыла. Я впервые увидел, как садюга Ирка... поплыла. Во-о-от оно как. Так вы, Ирина Александровна, оказывается, любите также, когда и над вами доминируют? Что ж, стоит закрепить это сегодня же. В более интимной обстановке.       И мы закрепили всё это неоднократно. Во всевозможнейших, иногда даже самых сумасшедших и непредназначенных для этих целей, местах и позах.