Music of Steel

      Конева хочется придушить. Прибить на месте, запереть в собственном кабинете, вытрясти всю правду, спросить за всё: за каждые выходку, прогул и упрёк, за каждый взгляд, воспламеняющий разум, каждую ухмылку, заставляющую сжимать кулаки и поджимать губы, чтобы до последнего удержать себя на месте.       Конева хочется. Особенно такого, нежного, светлого, лирического дьявола, способного одними только звуками фортепиано порвать весь хвалёный самоконтроль ко всем чертям. Игорю хочется всего и прямо сейчас. Плевать на зал, на оркестр и камеры, на репутацию и отчётность. В тот миг, когда губы напротив дрогнули и ответили, он готов на всё, что угодно.       Но даже сдавшись, фортепианный конь смог его обыграть. Снова.       Кровь из вспоротой шипами роз щеки заливала воротник, пока он смотрел, как уходит его… его… его. Теперь уже навсегда.       Это точка в их истории. Точка невозврата.       Игорь на автомате призывает оркестр к порядку, на автомате заканчивает выступление, кланяясь перед объявлением антракта. И только после того, как почтенно покидает сцену, скидывает с лица благородную отрешённость, вытирает щёку услужливо поданными ИОН-С салфетками и быстрыми шагами уносится в гримёрную, где, естественно, никого нет. Только дорожка кроваво-красных лепестков ведёт к приоткрытой двери аварийного выхода.       — Позвони дублёру, пусть мчит сюда сейчас же! — рычит Игорь услужливо кивающему ИОН-С и подходит к зеркалу: на лице ни следа обычно собранного и миролюбивого дирижёра, эта маска спала с него ещё на сцене, воротник залит кровью, а глаза горят нереализованной жаждой мести.       Настоящий Призрак оперы, вырвавшийся на свободу.       ИОН-С в отражении прикрывает глаза и беззвучно шевелит губами — звонит дублёру, штатному пианисту, кажется, даже ругается с ним и отмирает только через несколько минут, когда Игорь уже берёт себя в руки.       У них чуть более двадцати минут до второго акта.       Дверь в гримёрную приоткрывается и тут же захлопывается с писком: кажется, кто-то из девочек заметил их. Игорь ухмыляется одним только уголком губ и медленно, растягивая гласные, произносит:       — Раздевайся, кукольный мальчик. Мне нужна твоя рубашка.       Внутри всё горит огнём, не потушить. Остаётся только залить сжиженным азотом чужой выверенной преданности и ждать результата. Сгорел сарай, гори и хата, так ведь говорят?       «И как же мне отрицать:       Я чувствую, будто выигрываю, терпя поражение».

***

SILENZIUM — Прекрасное далёко

      Юра бежит прочь. По нагретым весенним солнцем переулкам, через сквер с детьми и старушками, через улицу на красный, почти сбивая прохожих, толпящихся у перехода, забыв про машину, но так и не сумев выкинуть из головы то единственное мгновение, когда поддался чужим губам.       «Игорь всегда получает то, что хочет», — шелестит в памяти полузабытый паренёк с грустными глазами и плохо гнущимися руками. Сломанная кукла Ивана-дурачка, поверившего в истинную любовь.       Юра чувствует себя марионеткой, которой обрезали нитку. Не критичную, нет, он всё ещё жив и полностью функционирует — но весомую. В своих мыслях он всё ещё на сцене, опалённый чужой жаждой. Вспыхнувший следом в безумном адреналиновом угаре.       Но он ведь смог переиграть Ангела музыки? Смог же?       Юра мурчит себе под нос одну из арий Кристины и захлёбывается запахом весны:       «Подумай обо всём,       Что мы пережили,       Не думая о том,       Что не случилось».       Белый фрак делает его белой же вороной. Неважно где: в концертном зале, в толпе или полупустом парке. Чужой, неправильный, монохромный. Не такой, как все. Не удержавшийся от неверного порыва, совращённый и совративший у священного алтаря музыки.       Вспыхнувший синей птицей там, где раскрыл своё сердце, блистательно и кристально-ясно. Но не для того. Признание не достигло адресата.       Юра почти, почти, не чувствует себя грязным.       Птица цвета ультрамарин не даётся в руки тому, кто хочет её распять. А он поддался. Значит, это не его натуральный цвет. Да и весь он, от кончика носа до пят слишком ненатуральный.       Мать бы гордилась им. Он сам признает собственную порочность.       Юра чувствует себя безобразной невестой, сбежавшей из церкви по самый конец обряда венчания. Окроплённый букет из рук он так и не выпускает и думает, думает, думает, пока не натыкается на истину, простую как детские гаммы.       «Алкоголь не помогает найти ответ, но помогает забыть вопрос».       Юра выключает телефон и проверяет наличку. Помнится, он давным-давно хотел напиться вдрызг, и сейчас самое время и место. Сегодня он больше не думает.       «Сгорел сарай — гори и хата», верно?

***

У ребёнка есть тёмная сторона, Лучше поверить, что это последнее, что он может выкинуть, У ребёнка есть тёмная сторона, С которой ты вряд ли захочешь встретиться. grandson — Darkside

      ИОН-С стоит у дирижёрской кафедры. Спиной, чтобы не было видно лица. Зал темен, глух и словно бы вскрыт заживо.       Игорь стоит ровно напротив, перед сценой, перегоревший, уставший от бессмысленных поисков снова ушедшего из рук фортепианного коня и глаз не сводящий с одинокой фигуры перед собой.       ИОН-С медленно поворачивается. В свете единственной тусклой лампочки на кафедре поблёскивает подвенечное платье.       Не платье даже, а какой-то куль из старого и безошибочно различимого тюля, перетянутого струнами в жалкой пародии на корсет. И всё-таки это платье. Под тонким слоем истёртой ткани — болезненно горящие глаза ИОН-С.       — Что это, позволь спросить? — хрипло спрашивает человек, не находящий в себе сил ни шагнуть вперёд, ни отступить назад.       — Как что, Игорь? — робот сам чуть сдвигается вперёд, и свет лампы теперь бьёт ему в спину, окружая по абрису истерическим нимбом. — Наша свадьба, конечно же.       — Что за глупость ты возомнил себе, железяка. Я счастливо женат уже много лет, а ты — лишь мой инструмент.       — Твоя жена, — ИОН-С хмыкает и кокетливо поправляет фату, — звонила, пока ты бросился искать пианиста Конева. Она просила передать тебе, что подаёт на развод.       — Как?..       — Вскрылся тот инцидент с Иваном. Уже сейчас есть несколько статей об этом, а завтра тебя будет обсуждать весь город. Но я могу тебе помочь. Если ты поможешь мне, конечно же. Сделаешь меня окончательно своим. Пусть даже лишь инструментом.       — Ты, ты, ты, — Игорь хватается за голову и всё-таки отступает, чтобы рухнуть в бархатное кресло на первом ряду. — Девиант чёртов! Это ты подставил меня!       — Вы слишком зациклились на пианисте Коневе, Игорь. Мой долг, как вашего личного секретаря, был помочь вам избавиться от этих мыслей.       — Сумасшедшая железка…       — Я просто хорошо выполняю свою работу, — ИОН-С делает ещё несколько шагов вперёд, спускаясь по ступенькам, словно сходя с опустевшего Олимпа. Раз-два-три… — Послушайте, Игорь, — он встаёт прямо перед ним, опираясь на ручки кресла и нависая над человеком так же, как нависал над ним самим этот же человек, яро и яростно отдававший свою любовь. — Я всё понимаю. Вам совсем не нужен кукольный мальчик вроде меня. Но вот в чём проблема…       ИОН-С наклоняется ещё ниже, перетекая из угрожающей позы почти в умоляющую. За полупрозрачной «фатой» Игорь видит его: криво накрашенного, с болезненно горящими глазами, полубезумного и блядски красивого. Струны обхватывают тюль, впиваясь в синтетическую кожу под тканью, расходясь мелкими красными пятнышками, пахнущими палёным спиртом.       Игорь дрожащей рукой поднимает фату, оголяя пластиковое точёное личико. Робот до безумного влюблённо улыбается.       — … вы чертовски нужны мне.       И целует. Без предупредительного выстрела, сразу же и наповал, привычной тяжестью падая на Игоревы колени, шурша юбками, притягивает к себе, впиваясь в плечи, словно и правда существовать без него не может. В шорохе ткани слышен горький и восторженный системный гул.       — И вот кое-что ещё, — добавляет робот, когда они наконец отрываются друг от друга. Помада на его лице смазалась, но ИОН-С это даже идёт. — Меня зовут Йонас.