Философ

Издержки философского труда Нескончаемая боль. Евгений не понимал, каким образом получилось так, что он, доктор философских наук, имеющий смелость опровергнуть фундаментальные законы логики и перевести высказывания из аксиом в спорные утверждения, сейчас подвешен на ржавых крюках, которые входили все глубже и глубже в его подмышки, доставляя невыносимую боль. Хотя нет, он прекрасно это понимал. "Дорогой Евгений! Мы, жители села Кирсановка, приглашаем вас взглянуть на наизанятнейшее явление -- человека, что смог с точностью определить, определяет бытие сознание или наоборот. Проживает он на улице Красноармейская, дом 6. С нетерпением ждём вашего визита          Жители села Кирсановка" От этого письма Батукин пришёл, мягко говоря, в замешательство. Он ожидал любого предлога для его приглашения -- от дальней родственницы до выдачи очередной награды, но уж никак не столь смелого заявления. По приезду Евгения встретила нелицеприятная картина, что была типична для сибирских сел: тайга, болота, посреди которых расположился неприглядный, серо-коричневый хаос из ветхий домишек, который обычно гордо именуют "посёлок городского типа". В воздухе, что пропитался смрадом гниющей древесины и торфа, лежащего под трясиной, царила атмосфера, давящая не столько на рецепторы, сколько на сам рассудок. Чувствовалось здесь что-то древнее, древнее языческих капищ и уж тем более православных церквей, которых, к превеликому удивлению Батукина, ни одной не наблюдалось. Оно наблюдало за философом своими жадными глазами, что не видели ничего и пыталось рассмотреть его душу, ища почву для раздора... Стряхнув навождение и грязь, что настойчиво приставала к нубуковым туфлям, Евгений зашагал в сторону ближайшего дома, что показался ему наиболее презентабельным. Презентабельность эта была обусловлена тем, что он был наименее покосившимся и обшарпаным. -- Эээээ, прошу прощения... Неловкий стук изнеженых увлажняющими кремами костяшек об дверь и моментальное стряхивание гнили с них, что покрывала ее толстым вязким слоем. -- Иду-иду! Послышался звук отпираемого засова, следом за ним из щели, образовавшейся между дверью и накренившимя косяком, показался неприлично большой нос, с шумом втянувший воздух прямо рядом с причудливо сложенным воротником пальто гостя. -- Евгений Вениаминович? -- Эээээ, да? Дверь моментально хлопнула, чтобы через пару мгновений распахнуться полностью и позволить затхлому воздуху избы ударить в нос философа. -- Проходите же, не стойте на пороге!Мы вас очень сильно ждали! После сего изречения на свет явился хозяин противного голоса. Невысокий, невзрачный, с жидким волосом и проплешинами, мужчина, которому можно было дать от тридцати до семидесяти, закутаный в непонятное рубище,  по всей видимости бывшее в далёкие времена добротным ватником, манил его рукой в дом, освещенный ровно настолько, насколько позволяло отсутствие окон и многочисленные щели в стенах и потолке. Осторожно, будто боясь, что хозяин его укусит, Евгений проследовал в дом. -- Повремените пару мгновений, сейчас я кликну старосту. Пока вон, бубликов откушайте. Перед доктором наук с грохотом возникло замызганое блюдце. -- Уважаемый, но... Но как же тот смельчак, что дерзнул ответить на вопрос, терзавший человечество на протяжении долгих веков?! -- Так енто староста наш, он у нас мужик башковитый! Оставшись наедине с самим собой да халупой, стонущей от смрадного болотного ветра, гость окинул взглядом комнату. Слегка посвечивающий в полумраке гниляк добавлял загадочности и мрачности этому месту. В добротную русскую печь вгрызлась плесень, из-за чего она стала похожа на замшелый лесной валун, потолочные балки, с который гроздьями свисала жирная копоть, накопившаяся за множество лет, из-за чего они напоминали трупы, набухшие бубонами гноя, стонали при малейшем дуновении и грозили вот-вот оборвать свою службу да жизнь глупого философа, алчущего знаний. Застонали дверные петли и в комнату вновь ворвался ветер, отвлекший завороженного Батукина от созерцания беспорядка, творившегося в хозяйкой хате. -- Пантелей Игоревич, вот он! -- Вижу, Никифор, вижу. Вместе с неказистым хозяином порог переступил высокий мужчина неопределенного возраста. Он был бледен, имел побитую временем выцветшую бороду, что когда-то была чёрной, как смоль, а руки его очень напоминали изуродованные, переломанные везде, где только это было возможно, жерди. Одет он был в какую-то хламиду, мешком висевшую на его тонких плечах. Ноздри старосты неконтролируемо втягивали воздух, а голова слегка подергивалась в хаотичном движении. Глаза Пантелея имели невыразительный оттенок, придававший им некоторой жуткости. До философа дошло, что староста слеп, а ноздри его дергаются в попытке сориентироваться в пространстве. -- Ну здравствуйте, Евгений Вениаминович -- З-здрасте... При малейшем взгляде на старосту философа прошибал холод, заставляя нервно шевелиться пальцы ног, в попытке отогнать его подальше. Никифор стоял чуть в стороне и посверкивал маленькими глазками, с благоговейным трепетом глядя то на Евгения, то на Пантелея. Староста вскинул руку, отчего доктор наук дрогнул, и проскрипел-простонал обломанным голосом. -- Оставь нас, Никифор. Селянин пулей вылетел за дверь, а староста вперил невидящие глаза в философа. -- Как дорога? Не озябли? -- Нет-нет, что вы. Не стоит обо мне беспокоиться. -- Дорогой доктор, я же вижу, что вы скрываете это. Не стоит, вам никто не желает зла. Никифор! -- Да, ш... Пантелей Прокофьич? -- Принеси жидкий пламень гостю. Из рванины, что носил на себе селянин, возникла бутыль с мутноватой зелёной жижей и была протянута философу. -- Да что вы, честно, не стоит... -- Евгений Вениаминович, вы оскорбите нас и наши традиции, коли не глотнете. Евгению ничего не оставалось, кроме как принять любезно предложенный старостой напиток и отхлебнуть. В тот же момент, его внутренности скрутило судорогой, изо рта донесся сдавленный стон, а из глаз брызнули слезы. Затем боль пронзила его в районе лопатки, отрезвив философа и позволив разглядеть неприлично удлинившуюся руку старосты. Тело наполняло чувство умиротворения, вязкой слабостью наливались веки и руки не были способны даже шевельнуться. Наверное, именно так выглядела пресловутая нирвана. Наполненный болью и страданием вопль пронзил тишину сырых катакомб. К превеликому удивлению и неудовольствию Евгений Вениаминович обнаружил себя не за любимым столом из красного лакированного дерева, а на двух ржавых крюках, все глубже входящих в его подмышки, о чем и поспешил незамедлительно оповестить каменные стены. -- Заткнись, мясо! В живот философа прилетел тяжёлый кулак, выбивший из него дух и немного рвоты. Никифор, фамилию которого так и не услышал светило философии, с злорадным визгом не поленился добавить ещё разок, отчего в глазах пленника все окончательно поплыло и потеряло краски. Селянин взвизгнул затем аж два раза, первый раз -- радостно, а второй -- страдальчески. -- Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не трогал г'асхатак без моего разрешения?! Раздался ещё один болезненный вопль Никифора. Наконец, сфокусировав взгляд, Евгений увидел старосту, воткнувшего что-то сучкообразное в спину селянина. Приглядевшись, он понял, что сучковатой палкой была неестественно бледная рука, которая будто билась в конвульсиях. После окончания непродолжительного истязания, Никифор, скуля и подвывая, отполз в сторону. -- Прошу прощения, Евгений Вениаминович, я слегка отвлёкся. Итак, раз уж мы находимся в подходящей обстановке, позвольте задать вам вопрос. Вы когда нибудь слышали о Бурлящих Звездах? Думаю, нет. Может, вы совершали паломничество к великой и ужасной Сак-Елге? Нет, на вас нет её гниющих отметин... -- Что ты такое... -- Довольно некорректная формулировка вопроса. Что ж, будем учить вас грамотно выражать свои мысли. Заодно и кишочки ваши перед ритуалом разомнем. Вторая рука... Нет, скорее, вторая конечность старосты вылетела из-под лохмотьев и впилась ему в левую часть живота. Евгений издал болезненный вскрик и ощутил, как что-то наполняет его. Место прокола медленно начало тяжелеть и дубеть, будто его заживо бальзамировали. -- Не волнуйтесь, это лишь сделает ваши кишки прочнее снаружи. Что же, у нас есть время, чтобы поговорить. В письме было сказано, что есть ответ на вопрос о том, что есть бытие. Не будем торопиться, а то вы не поймете в нужной мере мой ответ. Итак, мы уверены, что вы хоть раз задавались вопросом, а есть ли реальное подтверждение существа из иных планов реальности, которое верующие именуют богом. Отвечаем: да, есть. Одни из их имён известны людям. Например, Шак-а'Ллага, держатель треугольного жезла. Не очень он нам нравится, но, что поделать -- шарт  алтаккар б'ера -- луц г'асхатак арй. Одним из наиболее могущественных является Тсатораха'ййал, да бурли его помыслы после конца мысли. Как вы уже догадались, ему принадлежат Бурлящие звезды -- величайшее творение всех планов реальности и нереальности. Он есть бытие. Служение ему есть цель. Философ практически не мог воспринимать информацию. Его живот, несколько раз потрясенный Никифором, а затем накачаный ферментом непонятного существа, онемел, при этом продолжая ощущать боль. Но последние слова выловили его из омута беспамятства и заставили на автомате задать вопрос. -- А что есть смысл? Конечность старосты с молниеносной скоростью вышла из живота Евгения, а другие, невесть откуда взявшиеся, стали хаотично пробивать тело жертвы, нанося болезненные, но не смертельные повреждения. По ушам резанул визг существа. -- Идиот! Внутри пленника потонул собственный крик боли. Когда существо прекратило истерить, его глаза побелели, а мерзкие отростки стали методично и глубоко входить в философа. Каждое шипящее слово чеканилось в многострадальной голове доктора науки. -- Никогда. Не. Смей. Оскорблять. Хаос. Смыслом. Смысл -- поганый симулякр, смысл -- хлипкая надстройка над хаосом, что разваливается, стоит лишь преподнести информацию в другом ключе. Хаос нетленен. Хаос постоянен. Порядок породили изгои, подобные тебе. Хаос даёт полное объяснение всему. Хаос даёт силу. Впрочем, достаточно разговоров о великом, все равно не поймёшь. Никифор! К старосте подбежал селянин и замер чуть поодаль, ожидая приказаний. -- Нарыв. Никифор скинул с себя хламиду и на свет показалось то, что Батукин ошибочно считал горбом. Огромный желто-зеленый нарыв, что пульсировал и слегка сиял гнилостным светом. В него аккуратно воткнулась одна из конечностей Пантелея, другая вошла в живот пленника и тот вновь почувствовал, как его раздувает изнутри, а органы корежатся и извиваются, норовя завязаться в один большой узел. Кожа начала отслаиваться и падать на сырой пол, горло уже не могло издать крика, да не особо-то это горло было и нужно совершенному созданию. То, что было Евгением Вениаминовичем Батукиным, с радостным хлюпом упало на пол. "Дорогой Антон! Мы, жители села Кирсановка, приглашаем вас взглянуть на наизанятнейшее явление -- человека, что смог с точностью определить, определяет бытие сознание или наоборот. Проживает он на улице Красноармейская, дом 6. С нетерпением ждём вашего визита          Жители села Кирсановка"