Неприязнь

— Как долго я был в отключке? Голос хриплый. Гарри отворачивается в сторону, не выдерживая взгляд Тома. — Шестнадцать часов. Со стороны слышится шуршание мантии, Том встает, наливая в стакан воду и протягивая Гарри. Гарри пьет небольшими глотками, стараясь не пролить воду из-за слабости в руках. Он ставит пустой стакан на прикроватную тумбочку, вытирая мокрый рот рукавом рубашки, затем опрокидывается на подушку, утыкаясь взглядом в белый потолок с рельефным узором. Гарри не знает, что сказать. — Я снял все клятвы и разорвал договор. Ты можешь уйти, как только восстановишься, — Том говорит спокойным голосом, выражения лица его не видно, и Гарри кажется, будто он кричит. Том выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Гарри пытается уснуть.

***

Он собирался встретиться с Роном и Гермионой вечером того дня. Гарри не знает, были ли они предупреждены о случившемся, но после всего чувствует заставляющую сердце ускоренно биться потребность объяснить им все: он молчал так долго, что произнести эти слова не составило никакого труда. — Я пытался себя убить. Секунда — мелькнувший ужас на лице Гермионы и побледневший Рон, и вот он зажат в объятиях, слыша тихое бормотание: — Гарри, Гарри, мне так жаль… — и чувствуя, как напряжение если не пропадает полностью, то хотя бы становится не таким невыносимым. Невозможным было вначале сгорать от тоски и ужаса, а после весело разливать сливочное пиво по высоким стаканам и обсуждать все что угодно, кроме попытки самоубийства. И Гарри часто совершал невозможное, поэтому в этот раз идти на подвиг было гораздо проще. Главное, чтобы Рон больше не плакал. — Он отпустил меня, — возможно, эти слова были преувеличением, ведь Гарри не был в плену, но любые другие были бы неточным описанием того страха, что испытывает человек, стоящий перед свободой выбора. Гермиона понимает, смотря на него сочувствующим взглядом и спрашивая: — Что ты будешь делать дальше, Гарри? Он не знает. Наверное, стоило высказать все, что мечтают высказать дети своим родителям, когда вырастают. У Гарри нет родителей, Гарри давно не ребенок, Гарри не винит Тома так сильно, как мог бы винить — но желание кричать громко и надрывно готово привести к разорванным голосовым связкам, не только венам на руках. Спустя пролетевшие пять часов шума и смеха Гарри заходит в полумрак без стука, ему почему-то холодно, но он не обращает внимания. Он не смотрит Тому в глаза, предпочитая глядеть выше, куда-то в пространство над его головой. — Ты можешь спрашивать, — говорит он, его голос пуст, а эмоции словно оставлены за дверью. Том озвучивает вопрос незамедлительно, так спокойно, словно он интересуется исследованиями механики в физике. — Почему? Гарри находит в себе силы смотреть: странно говорить с бордовыми тяжелыми шторами за спиной Тома. — Потому что я не хотел жить, очевидно. — Ты не показывал мне этого, — шепчет Том. — Ты ничего не говорил. — Должен был я? — мягко спрашивает Гарри, улыбаясь. Том не отвечает, впервые не находя слов за всю историю их разговоров. Гарри прикрывает глаза. — Знаешь, ты не виноват. Точнее, я не хочу, чтобы ты испытывал вину. Том хмурится. — Почему нет? — Потому что довольно низко испытывать ее именно сейчас. Том бледнеет, его руки сжимают спинку высокого стула, обитого красным бархатом. — Я знаю, ты старался, но все было бессмысленно с тех пор, как ты пришел той ночью в Хеллоуин, — продолжает Гарри. — Не думал же ты, что мне будет просто забыть? — Гарри, — Том выдыхает, на секунду замолкая, а затем спрашивает более уверенно: — Скажи мне, каждый раз, когда мы занимались сексом, ты не хотел этого? Гарри качает головой, чувствуя, как по его щекам стекают слезы. — Разве я мог хотеть прикосновений от тебя, заставлявшего меня испытывать боль Круциатуса на кладбище? — Но ты… но ты же знал, что можешь отказаться. Это не было активным согласием, но я не думал, что ты не желаешь этого на самом деле. Гарри? — Я знал, что не должен был этого делать, но я был в таком положении, Том, черт возьми, конечно, я хотел сделать его лучше, конечно, я не хотел рисковать. Тишина ощущается абсолютно нормально, протекает между ними, как омывающее в ванне тело Гарри красная вода. — Я люблю тебя. Ты знаешь, что я тебя люблю? — Том шепчет, не пытаясь стать тише, но боясь говорить громко. — Это просто не будет работать, — Гарри снова грустно улыбается, качая головой. Он чувствует, что на этом все сказано. Гарри уходит.