Он больше не мальчик

      Он больше не мальчик. За год невозможно повзрослеть, тем более, состариться, но у Лютика выходит менее, чем за восемь месяцев. Он становится другим даже внешне: когда отрастают волосы-пакли, Лютик, впервые наплевав на парихмахера, оставляет их висеть над плечами неуклюже обрубленными концами; любимый кафтан безнадежно испорчен, и черт бы с ним, нужно менять имидж. Надеть что-то модное, но менее чопорное, например, кожаную куртку. Когда он примеряет её впервые, что-то в груди мерзко скукоживается — с каких пор Лютик повторяет стиль того, кто навсегда разбил ему сердце?       Голубые глаза сереют, теряют прежний блеск. Теперь под ними (и неважно, пил он или нет) всегда большие заметные круги, а на лбу формируются мужественные морщины. Во взгляде, когда-то переполненном щенячьим восторгом от жизни, поселяется усталость. Он смотрит так, как смотрел бы семидесятилетний старик. Он говорит так, будто нужно что-то сказать, и шутит исключительно по старой привычке.       Лютик независим: он больше не собирается таскаться за сомнительными личностями и подтирать половой тряпкой грязь от их тяжёлых сапог. Он впервые оценил себя высоко и справедливо. Ему не нужны те, кто не видит его любовь, не ценит, как он отдаёт им всего себя, выворачивая все наружу, потроша внутренности и сердце, преданно заглядывая в глаза. Теперь ему кажется, что он вёл себя не в меру унизительно; как пожилой человек обернулся бы назад и с омерзением бы просмотрел воспоминание своей юношеской безрассудности.       Лютик любил Геральта так, как не любил никого и никогда. Ни за что, просто потому, что его желтые глаза очаровательно по-кошачьи смотрели под блеском луны; потому что Геральт казался ему благородным и мудрым; потому что с ним жуткое чувство одиночества отступало, сраженное наивными самоубеждениями. Конечно, ты ему нужен. Ты ему важен. Он защитит тебя от всех бед. Он лишь притворяется, понимаешь, дурью мается, что ты его бесишь. Он тоже одиночка, и ему с тобой легче.       А иногда, очень редко, когда Лютик позволял себе залезть в самую глубь души, просыпаясь ночью неподалёку от повернутого к нему спиной Геральта, он мечтал КАКОЙ ЖЕ ИДИОТ, что его чувства взаимны. На самом деле, ему хватило бы и честной дружбы, искренности во взглядах, тепла в разговоре, и он, завиляв хвостом ещё сильнее, принял бы последние клятвы.       Еще большим идиотом он был, намекая о любви в собственных песнях. Геральт все равно не слушал их, Лютик знал об этом, но снова слепо надеялся, что это какой-то ловкий обман. Друзьям ведь не плевать на взаимные достижения? Он не знал, у него не было друзей.       Он любит его до сих пор, и это, пожалуй, самое невыносимое чувство на свете. Оно так ненасытно, что, не давясь, жрет его целыми днями, держа в плену из самобичевания, ярости и боли. Лютик пытается отпустить Геральта, во время исполнения той самой песни кричит, что есть мочи, выбрасывая прочь из своей головы… Гори, Мясник, гори! Он представляет, как огонь ласковыми языками лижет одежду и кожу Геральта, как желтые искры пробираются все выше к лицу, как он стонет, плачет, голосит во всю глотку от агонии, равной той, что испытывает Лютик которую ночь подряд… Не выдерживает, наскоро тушит пламя, боясь навредить ему даже в собственной голове. В отчаянии бьет себя по голове рукой, всхлипывая: «Ты жалок!» И все повторяется сначала.       Теперь они снова вместе. Старые-добрые времена наступили так скоро, что Лютик изумляется — неужели ему не мучаться вечность? И Геральт даже выдавливает из себя скудные капли сожаления, неправдоподобно показывая, что та сцена на горе была лишь мерзкой красной вспышкой. Ничего личного, я просто послал тебя к чертовой матери, потому что ты лез ко мне со своей ненужной лаской прямо под руку. Лютик зачем-то старается тоже, думает, что если хорошенько зажмуриться и поверить, обида затянется, как старая рана.       Он делает вид, что все снова, как прежде, и не верит в собственный фарс. Геральт покупается на его дешёвый трюк так легко, что Лютик окончательно убеждается — ему плевать. За всю дорогу Лютик ни разу не слышит от него даже беспомощного «мне жаль». И, несмотря на невыносимую усталость, это — как хлыстом по ножевому ранению. Все действительно, как раньше: Геральт пропускает слова мимо ушей, задавая только удобные и полезные для себя вопросы; молчит, не расходясь на ничтожную улыбку. Они гарцуют по заветному порочному кругу, с одним исключением — теперь Лютик не слеп от безумного влечения.       Может, и ему тогда не стоит притворяться? Плюнуть в опостыльно-любимое лицо ядом, гаркнуть с предательской хрипотцой в голосе: «Я, правда, тебе не нужен?» И, получив металлическое «не нужен», уйти уже без камня на душе, избавившись от последних предсмертных метаний.       Лютик идёт рядом с неторопливо бредущей Плотвой. Он больше не бежит вприпрыжку, не крутит бёдрами, не трещит всякую чушь и не пятится задом, чтобы с восторгом заглянуть в волчий холод. Он идёт. Обессилевши, но уверенно, плавно, равномерно. Гордо распрямив плечи и не пытаясь, как раньше, перегнать Плотву. Теперь Геральту приходится нарушать привычный ритм, чтобы подстроиться под шаг барда.       И, не выдержав, проявляет ненавистное себе же благородство — представляет последний шанс, протягивая на хрустальной ладони таящий кубик льда. Сохрани его, убери в холод, или согрей его своей горячей рукой, чтобы сквозь пальцы утекли последние нити нашей дружбы. Слабый голос прежнего Лютика, тот самый, что когда-то сладко напевал на ушко обещания, вдруг отголоском эха прокатывается в голове. Геральт просто боится услышать в ответ яд или отказ простить, а потому гордо по-ведьмачьи молчит. И Лютик упрощает тяжёлый момент настолько, насколько возможно, внутренне дрожа от страха и предвосхищения. Я ведь не твой инструмент, Геральт? Пожалуйста, заткни меня, грубо и прямолинейно, как ты умеешь, рявкни, что я несу чушь. Обними меня первым, прошепчи, оголяя ранимость, что нуждаешься во мне. И я прощу тебя.       А потом он слышит в ответ эту формальную равнодушную формулировку, на другом языке звучавшую бы как: «Ты ведь не отстанешь, пока не скажу. Значит, извини». И от разочарования, боли, тоски трещит еле-еле скреплённое сердце. Тоненький голосок окончательно затихает, а Лютик с короткой взъерошенной прической печально закрывает глаза, умирая безвозвратно. Бесследно.       И, пока в нем рушится детство, то наивное ребячество и жертвенная любовь, Лютик переводит все в шутку. На этот раз он даже не пытается подобрать подходящую маску, ведьмаку все-таки плевать, и раскрывать перед ним сердце — почти самоубийство. Проще отшутиться и без всяких формальностей возненавидеть его так, как бы ему хотелось. Он больше не мальчик.