Тем, кто ложится спать...

Оболочка любви — это чудо взаимных давлений. Энн Карсон

Ночь была слепая и душная. Постель неудобная. Время торопливое. Чужое присутствие просачивалось в комнату с лунным светом. Геральт отвлекался. Йеннифэр, словно чувствуя, что он не совсем с ней, шептала на ухо ласковые слова. Геральт отвечал. Ему нравилось делать Йеннифэр счастливой. Он хотел ее любить, думать только о ней, наслаждаться только ей. Однако не получалось — все время казалось, что кто-то смотрит. Взгляд сверлил спину, сбивал с ритма, был жарким и ревнивым. Хотелось обернуться, но Геральт сдерживал себя. Он двигался в Йеннифэр, раз за разом шел навстречу удовлетворению, но удовлетворение обманывало, заставляло испытывать тоску по другому телу. От безостановочных жадных движений реальность колебалась как старинные рунические письмена в момент заклятья, приносила видения и звуки. Чуткий звериный слух ведьмака фиксировал их где-то на периферии сознания: далекий конский топот, плеск весел, звон разбивающегося стекла, дождь из раскаленных заклятий, тревожный топот сапог… Вот короткий, похожий на крик ласточки обрывок стона вырвался и пролетел мимо. Куда-то в угол. В ту же секунду Геральт с новой силой почувствовал чужой взгляд. Не выдержал и обернулся. Кукла. Это была всего-навсего кукла. С секретера она глядела мутными пыльными пуговками глаз. Геральт мог уклониться от стрелы, пущенной из лука и даже из арбалета, даже от ориона он мог уклониться, но этот взгляд его настиг. «Эта кукла понравилась бы Цири», — не к месту подумал Геральт, смутился, почему-то вспомнил, как входил в Каэр Морхене в амбар ранним утром и как солнечный свет падал на кипы свежего сена, душистые и еще свежие после ночи. Когда повернул голову к Йен, хаос его томлений и воспоминаний из сквозняка и теней сотворил и бросил ему в объятия совсем другое, ломкое, угловатое и почти мальчишеское тело с пунцовой розой на внутренней стороне бедра. Рядом с пахом. Это не может быть она. Цири не такая! Еще не такая! Что-то почувствовав, Йен вонзила ему в спину ногти и призывно прогнулась. В ответ глубоко спрятанные в Геральте демоны подняли голову, мешая своему хозяину отделить ту, которую он любил по велению Джина, от той, по которой он тосковал, связанный ритуалом Неожиданности. Это мираж. От этой догадки сердце заболело, но вместо того, чтобы прогнать наваждение, Геральт капитулировал. Он дал волю мороку, и вместо Йен в его руках застонала Цири. Ее руки взмыли вверх и качнулись как колосья в поле. Геральт не стал останавливаться — приготовился заплатить демонам презрением к самому себе.

***

Цири чувствовала себя брошенным маленьким ребенком, хотя давно уже им не была. «Я вам не дочь», — бормотала она в подушку под грустное бренчание Лютика, которым тоже пренебрегли. В полудреме эльфийская кровь не давала ей покоя, заставляла возвращаться во времени назад и заново переживать ужас погони, падения, смерти. Она снова видела себя настигнутой нильфгардцем, снова черная птица на шлеме безмолвно раскрывала крылья, сковывая волю. Цири приготовилась сопротивляться, но тихое одинокое пение Лютика прогнало наваждение, убаюкало, и Цири наконец уснула. Во сне увидела огромного рыжего кота и тут же стала этим котом. Вокруг нее проявился мрачный дом, потемневшие панели, в нос ударил аромат свечей и старых книг, и железа, кожу опалил пожар. Цири перевернулась на другой бок, услышала, как Геральт где-то далеко, словно на другом конце ночи, произносит ее имя, потянулась за этим голосом, превратилась в ласточку, понеслась над морем и вдруг увидела маленькую тряпичную куколку. Неожиданно сама стала этой куколкой, посмотрела глазами куклы вокруг. Увидела скромную ученическую комнату, кровать, увидела Йеннифэр на простынях, и стала Йеннифэр. Оказалась лежащей на спине, раскинув ноги, абсолютно обнаженная. А Геральт… Геральт навис над ней на вытянутых руках с видом человека, борющегося со своими желаниями. Желания взяли верх, и Геральт начал двигаться. Цири видела свое отражение в его ведьмачьих глазах, чувствовала его горячий член в себе, его мускулы, сведенные судорогой напряжения, слышала стоны Йеннифэр, нет, свои собственные стоны, слышала признания в любви, предназначенные не для нее. Или для нее? Эти признания тут же заныли занозой в ее слишком молодом сердце. Ей почти захотелось просить прощенья за подмену, за то, что она девственица. Она разомкнула губы, содрогнулась от мощного заряда спермы, обжегшей ее лоно. Холодными ступнями уперлась в край койки и попыталась удержать ослабевшие ноги в согнутом положении. Не получилось. Ноги сами собой разъехались, и Цири начала проваливаться в истому. Ей показалось, что ее перевернули словно куклу, посадили сверху. Она сморгнула, повела головой, посмотрела вниз. На пути ее затуманенного взгляда должны были возникнуть кошачьи глаза Геральта, но снизу на нее вместо Геральта смотрел нильфгардец. Все тело Цири моментально подобралось и напряглось. Но почему-то не испугалось. Может быть потому, что черная птица больше не расправляла над головой нильфгардца своих крыльев. А сам нильфгардец оказался чуть старше ее, в его светлых немигающих глазах застыл укор, как тогда у реки. Укор и вина. Вина и нежность. Его руки держали Цири, но не удерживали. На глаза навернулись слезы злости. Это все проделки хаоса. Хаос хочет показать свою власть, насылает морок. Не поддамся! От злости Цири начала двигаться сама, мимо ее сознания проплывали фрагменты каких-то слов, которые говорила она, которые говорили ей. Замолчи! Цири наклонилась, с силой провела большим пальцем по чужим губам. Губы лопнули как спелая вишня. Кровь. Нильфгардец посмотрел на нее пронзительно. Глаза у него были синими, распахнутыми настежь. Цири почувствовала себя сильной, имеющей власть над этим юным врагом, почувствовала, что дрожит и не может остановиться. Из нее начало вытекать. Много. Вытекало то, что она прятала в себе все это время от Геральта. Все, что было гадким и мерзким, что душило ночами, с дрожью, со спазмами выходило наружу. Она отдавала боль и страх вместе со своим телом нильфгардцу. Избавлялась. Освобождалась. А потом Цири услышала голос. На этот раз ее звала Йеннифэр, выстлала для нее дорогу из лунного луча. — Иди ко мне, доченька. Цири не раздумывая ступила на новый для себя путь.

***

Геральт двигался в Йеннифэр. Геральт двигался в Цири. Одна реальность царапала другую. Тяжесть желания ядом разливалась по телу, мутила разум. Он был близок, пустеющим взглядом зафиксировал прогнувшееся под ним тело и вскрикнул. На его глазах морок из худенькой шелковой плоти Цири лепил гибкую мускулистую фигуру юноши: жилистое тело со вздувшимися венами на руках, тонкая, точно специально для плахи созданная шея и выступающие ребра грудной клетки. Геральт впервые видел это скуластое лицо с больными глазами. Впервые вдохнул запах молодого пота, и ему вдруг не стало хватать воздуха, показалось, что стены комнаты начали сжиматься вокруг. Остановиться! Но остановиться было уже невозможно, Геральт кончил в узкую горячую плоть. Такую узкую, что был уверен — под ним человек, который впервые в жизни находится в постели с другим и впервые в жизни принимает в себя чужую сперму. Понимание вызвало в Геральте новый приступ острого возбуждения. Он снова начал двигаться. Быстро, точно, почти с нежностью. Порвал ритм… и очнулся. С удивлением обнаружил, что уже утро, что на мокрых от пота и любви простынях кроме него никого не было.

***

Кагыр прикрыл глаза с мыслями о Йеннифэр и неминуемой встрече. Распахнул их, почувствовав боль. Острая, неотвратимая как сталь и горячая как лава, она продавливала эластичное сопротивление мышцы, вырезая Кагыра из сна. Долго, несколько секунд, Кагыр смотрел на свое отражение в желтых глазах нависшего над ним незнакомого человека с белыми волосами и перекошенным лицом. Вздрогнул, когда тот снова надавил и вошел в него, зажимая рот, парализуя волю. Толчок. «Где я?» Пауза. Вспышка боли, прострел неожиданного острого удовольствия. «С кем я?» Пауза. Толчок. «Когда я?» Мысли путались и блуждали. Кагыр терпел и не двигался. Пытался понять, что происходит. Он должен был быть в пещере под Танеддом, на корабле. С Риенсом. Но сейчас над ним нависает не Риенс. А… ведьмак? Грубые руки дали ему выпустить стон и опять зажали рот. От ладоней пахло металлом и потом. Сильно, но не противно. Кагыр понимал, что должен все остановить, прекратить колдовство — но тело было безвольно, подчинялось не ему, а чужим рукам и толчкам. Кагыр слышал от имперских солдат, что секс накануне убийства самый пронзительный, самый обжигающий. Считал эти разговоры байками. Оказывается, и в этом он ошибался. Глаза ведьмака светились в темноте, как у зверя. Подобно зверю он знал, насколько глубоко вводить, когда вынимать, как довести до эйфории растянутые мышцы. Кагыр отказывался верить в то, что от насилия можно получать удовольствие, но тело тут же подтверждало обратное. Ноги сами нащупывали удобную позицию. От экстаза безнаказанности Кагыр вошел в раж, был готов продолжать и не сдаваться, но тут ведьмак добавил в ритм одно неожиданное движение — и Кагыр сорвался в неконтролируемую дрожь. Ждал продолжения, но его не было. Двигайся! Кагыр готов был просить, умолять, стоять на коленях, целовать ноги. Попытался насаживаться сам. Глубже. Быстрее. Сейчас. Клацнули зубы, от напряжения пот обжег глаза, Кагыр зажмурился. Да!

***

Когда черные и красные пульсирующие узоры перед глазами пропали, Кагыр долго, целую вечность всматривался в ясные, почти стеклянные глаза. Ее глаза. Она нависла над ним. Пепел ее струящихся волос щекотал ресницы. Его руки сжимали ее, словно она была снег ранней весной. Так правдоподобно! — Почему ты? — Кагыр услышал ее неловкий голос, увидел тонкие, прозрачные ноздри, которые трепетали, втягивая запахи; подался бедрами вверх, толкнулся внутрь хрупкого, дрожащего как веточка ольхи тела. Безнаказанность! Цири не вырывалась, раскачивалась на нем, сначала зажато, словно преодолевая запреты, потом неумело, но все с большим удовольствием, — хрупкий маятник гармонии и совершенства. — Почему ты? — повторил Кагыр тот же самый вопрос, задышал так, словно у него было пробито легкое — его готовый взорваться член сжали стенки упругого влагалища. Почему с тобой? Почему вижу ее не той девочкой, какой она была, когда вытащил ее из-под коня, всю в чужой и своей крови, когда раздевал и обмывал? Почему такая прекрасная, будоражащая, с пунцовой розой, вытатуированной в паху? Кагыр бросил вороватый взгляд на розу и проговорил давно носящуюся в голове фразу: — Я тебе никогда не изменю и не предам тебя… — хотел произнести ее имя, но оно словно было для него под запретом. Хотел произнести имя Йеннифэр, но губы сами собой, как часто бывает во сне, когда спящий не в состоянии контролировать себя, сложились по-другому, и из стыка нескольких вероятностей выплыло: «Геральт». Но ведь это только морок. Кагыру было не стыдно ни за свои поступки, ни за свои слова, ни за чувства. Почему я проживаю этот секс как судорожный глоток запрещенной свободы перед возможной смертью? Вслед за этой мыслью в морок сквозняками и окриком пролезла реальность. Кагыр испытал шок возвращения. Сделав усилие, он потер виски и уставился на темный монолит стены. Первая его мысль была о том, что несколько вздохов назад он был счастлив. Вторая — что такого счастья он недостоин. А потом прозвучал сигнал атаки, и Кагыр рванул вперед как брошенный в чужое горло нож.

***

Йеннифэр наслаждалась. Оргазмы налетали на нее как бушующий прибой. Каким необычным был сегодня секс. Нетривиальным. Геральт был сам на себя не похож. Страстный, властный, ненасытный. Хищный. Покоряющий. Почему-то он заставил ее подумать об Эмгыре, который покорял все вокруг себя без разбора и круглосуточно: территории, людей, судьбу. Йеннифэр расслабилась после очередного всплеска эмоций, на мгновение посмотрела на куклу на секретере. Перевела взгляд на ведьмака и вздрогнула. Седина его волос превратилась в темный шелк, желтые глаза стали мрачными, под пальцами шрамы прощупывались совсем в других местах и имели совсем другую форму. Да и само тело, которое Йеннифэр для удобства обхватывала ногами, стало соблазнительно иным. — Сумасшествие, — другого слова Йеннифэр на ум не пришло. Разум ее был в этот момент услужливо открыт экспериментам и играм плоти. — Интересно, — Эмгыр резко согнул вытянутые руки в локтях, почти упал на Йеннифэр, по-звериному втянул в себя ее запах. Она извернулась и поцеловала Императора в губы. Поцелуй обжег и оживил ее рот. Йеннифэр полюбовалась двумя секундами легкого изумления Императора, которое соединило их как два параллельных надреза на коже. Эмгыр добавил, справившись с неожиданным: — Только совсем не вовремя. «Для удовольствия у Императора всегда должно быть время, даже если это делает вас слегка уязвимым», — про себя рассмеялась Йеннифэр, удерживая эту банальную мысль от произнесения вслух, и вдруг уловила в холодных глазах Эмгыра ответ. Лицо, которое она привыкла считать каменным, преобразилось улыбкой. Йеннифэр почувствовала его осязаемое согласие. Она в ответ не стала сдерживаться. Отдышавшись, спросила: — Император готов на еще один раз? В ответ Эмгыр выразительно промолчал. За этим молчанием Йеннифэр безошибочно распознала скрытую нервозность. Сказала: — Если нет — все нормально. Есть люди, которым вообще не нравится секс. — В следующий раз. Ответ Эмгыра подлетел к губам Йеннифэр и рассыпался на сквозняке светом слегка надкушенной волчьей луны. Йеннифэр сладко потянулась, отодвинула от себя воспоминания о взаимодействии вероятностей и, быстро одевшись, вышла, завернувшись в черную мантию тишины.

***

Очнувшись, Геральт чувствовал себя навеселе. Телу было спокойно и хорошо, душе — еще лучше. Он был искренне и полноценно счастлив. Ощущение было настолько непередаваемо необычным, что Геральт тут же начал подозревать, что этот день будет скверным. Очень скверным. На его лице застыло выражение человека, который этой ночью совершил непоправимую глупость, и теперь она погубит тех, кто не успеет убраться с пути Судьбы.