I paint myself in your heart

Чонгук никогда, честно, никогда бы не согласился работать в подобном месте, где на тебя смотрят так, словно ты тот товар, который с легкостью можно приобрести. Возжелаешь — получишь. Нет. Нихуя, говорит себе Чон, привычно вежливо улыбаясь посетителю, который только что «невзначай» провел ладонью по его бедру. Забей. Не обращай внимание, повторяет, с каждым новым долбоебом в своей жизни, Чонгук. Он никогда не работал бы в этом ебаном ресторане, в котором богачи, как этот, что сейчас гадко-противно улыбается, набивают себе пузо, ибо могут себе позволить. И могут себе позволить кого захотят, думают они. Чонгук с этим не согласен. И как только появится возможность, он уволится к чертям собачьим. Свиней этих терпеть не может. Грязным себя считает, и не от той грязи, которую в ночь с пола тряпкой оттирает. Та чище будет. Но возможность эта не приходит, а потому он все еще здесь, среди этих свиней похотливых, что дальше денег и оргазма не знают. У омеги накопилось. Зубами скрипит, но, блять, улыбается, крепко поднос до побеления пальцев сжимает. Он сдержит все внутри. Ему эта чертова работа нужна. Выживать на что-то нужно. Надеется, что наступит и его время. Время, когда он наконец-то жить сможет. А сейчас остается только терпеть. Чонгук стоит, ждет того, когда заказ сделают. И если этот мерзкий уже его сделал, то второй, похоже, не торопится, ведь смотрит прямо на своего коллегу? Омеге знать это не дано, но все же теряет контроль над своим лицом, и удивленно дергает бровью, когда слышит спокойное, но твердое: — Извинись. Первое, что приходит на ум, так это то, что обращались к нему. Ведь к кому еще? И если это так, то за что? За фальшь на лице, или же за то, что играть с собой не позволяет? Но послышалось, кажется, спустя секунд двадцать более грубое: — Я непонятно выразился? Жду извинений, негоже такое поведение в сторону омег. В сторону людей, в целом. А как тот весь задрожал, вспыхнул, да глазами забегал. То ли гнев, то ли страх, то ли все вперемешку. Гордость не позволяет, мелькает в голове Чона, на секунду приподнимая уголок губ, но быстро возвращает холодный камень. Чон, наконец, сводит глаза с этого, переводя на необычного. И не должен был у него ритм дыхания сбиваться, но все же вздох он пропускает. На него в ответ не смотрят, омега клянется себе, что и не хотел бы встречаться с чужим медовым взглядом. Точно бы маску сломал. Этого он себе позволить не может. Проиграет, через трещины запустит то, от чего годами убегал. Омега видит, как альфа на пару миллиметров дергает подбородком и приподнимает бровь. Ожидает. Тот выглядит так статно и властно, что, он уверен, не выдержал бы, как и второй: — Из-извиняюсь, — звучит сквозь зубы, гордость задета, не нравится животному, — мне очень жаль, что я Вас нечаянно задел, обещаю, такого больше не повторится. Вторая часть предложения звучит более легко, после первой части научился тому, как правильно унижаться, не унижая себя. Не придавать значения словам. — Конечно не повторится. Ты же здесь больше не появишься. Ох, по физиономии мужчины видно, как он возмущен, и видно то, что тот хочет возразить, но не может. Это, к слову, тоже видно. Маска эта хрустальная. А хрусталь, как известно, — прозрачный. — Ты свободен, можешь идти заниматься делами. Обращение уже к Чонгуку. Более спокойное, даже, сказал бы Чон, мягкое, будто успокоить хочет и, словно извиняется за чужое поведение. По-настоящему. А омега в ступоре. Ну, ново, ну, не привык. И этим и привлекает внимание на себя. Лучше бы ушел сразу. Правильно он в начале подумал, что с глазами этими встречаться не хотел бы, ведь смотрят те так, словно на голого. Не на тело, а в душу. Чон теряется, впервые за долгое время эмоцию пропускает, тихое извинение бросает, клонясь, и покидает зал как можно быстрее.

***

Если Чонгук скажет, что он удивлен, то он соврет. Еще тогда было ясно, что тот медовый не абы кто. Новый управляющий этого чертового ресторана. И на самом деле омега еще не понял. Хорошо это, или же плохо. Для него самого. Тот уже пятый месяц здесь, каждый раз здоровается с сотрудниками. С каждым, будь то шеф, будь то уборщик. Со всеми наравне. Словно нет этого разделения статусов. В первые разы омега терялся, а к нему ли это обращалось. Всегда тихо отвечал, да старался лишний раз не пересекаться. Чон такими людьми восхищается. Восхищение — равно чувства, а чувства он проявлять не позволяет себе давно. Чувства для слабых, он — не слабак. Думал он так. Точнее пытался себя в этом убедить. Попытка. Попытка провалилась враз. И все же, стоило ему уволиться еще в начале, а то стоит сейчас и не понимает, какого черта Ким Тэхену, управляющему рестораном, в котором работает Чонгук, что-то нужно от него. Да, господин Ким вежлив со всеми теми, кто вежлив в ответ и к окружающим. Но вот к Чону у него точно не просто вежливость, ну по крайней мере не такая, как к другим работникам. Омега каждый раз поджимает губы в тонкую полоску, когда находит шоколадную конфету в кармане своей поношенной куртки. О да, он уверен, что это дело именно Ким Тэхена, ведь тот сам такие ест. Чонгук, когда убирает помещение, после дневной работы, видел такие же в его кабинете. А Чону в радость. Правда. Когда Чонгук в первый раз съел конфету, подаренную альфой, то он не сдержал мокрой-соленой, так давно не ел сладкого. А потом вообще разревелся из-за этого факта. И не видел потом, как на его покрасневшие глаза и лицо с беспокойством смотрели, пытаясь отгадать причину чужой печали. А на него часто смотрели. Взгляды скользкие, противные, завистливые, голодные. И только один греющий, мягкий, теплый. Чувствовался приятно до мурашек. И вызывал он чувства. И так боязно порой их подпускать, а упустить было еще страшнее.

***

Чонгук влюблен. В улыбку, в голос, в глаза. В родинку на кончике носа, в морщинки в уголках глаз. Во многое он влюблен. Но главное то, что все это принадлежит одному человеку. И в человека этого он влюблен, перевернувшего его серый мир ногами вверх. В человека, что заставил поверить в то, что люди существуют. И, наверное, не важно то, что они толком и не общаются. Да, Чон часто ловит себя на мысли, что он полетел крышей, но ничего не может с собой поделать. Да и не пытается. Ему хватает того, что он каждое утро здоровается с господином Кимом, хватает мыслей о том, что тот где-то поблизости. Редких, коротких разговоров ему тоже хватает. Зато они понятные. Ему понятно то, что за ним ухаживают. Понятно, что он небезразличен. И даже думать не хочется о том, что все это может прекратиться, ведь жизнь научила его ценить то, что имеет сейчас. И прикусывает он губу, чтобы не улыбаться так очевидно, когда совсем рядом теплое звучит: — Чонгук, мне очень нужна Ваша помощь! Ох, чересчур самодовольно звучит для того человека, которому очень нужна чужая помощь. — Что от меня требуется? Он ничего не может поделать со своим желанием быть полезным людям. В особенности, если это Ким Тэхен. Альфа, который буквально заставляет верить в собственную значимость с каждым новым взглядом. — Дело в том, что я сильно проголодался, но при этом ни ложки в себя впихнуть не могу. Омега хмурится, пытаясь понять причину чужой проблемы, но тот лишь нежно улыбается и продолжает: — Вы бы меня выручили, если бы составили компанию за ужином. — Извините? — голос звучит необычно высоко. — Извиню, только если согласитесь. И почему он звучит так мягко, так тепло, думает Чон, когда понимает, что отказаться не может. Не хочет. — Что же Вы делаете… Хотел бы он остаться неуслышанным, но как всегда перед ним все это бесполезно: — Рисую себя на сердце твоем. Чонгук такое длительное время подавлял в себе эмоции, запрещал себе чувствовать. А иногда так хотелось. И хочется сейчас. Поэтому, когда чужая теплая ладонь нежно накрывает его собственную, он не отдергивает ее, а сам ластится ближе.