обрушившиеся небеса

Каэнри’ах горит. Каэнри’ах горит, и единственный Архонт, достаточно храбрый, чтобы встать на пути Селестии, погиб в огне, сгорев так же легко, как и растения, которыми он управлял. Его улыбка была последним, что когда-либо увидят жители Каэнри’ах, последним нежным жестом, который они когда-либо узнают. Целая нация горит из-за действий одного человека; Каэнри’ах горит из-за одного ужасного человека, который думал, что может играть в Бога. Не было причин для резни, для Селестии не было причин принуждать Архонта к действиям, не было причин для того, чтобы лишать жизни всех этих невинных людей. Но в Каэнри’ах не было своего Архонта; они были неподвластны Селестии, и что ж, Селестия этого не потерпит. Нет, с горечью думает он, Селестия хочет, чтобы все и вся находились под их тщательным наблюдением. И то, что создала алхимик Золото? У Каэнри’ах не было даже шанса остаться безнаказанными. Но это? Барбатос с ужасом думает, это выходит за рамки наказания из-за алхимика Золото. Это предупреждение, предупреждение о том, что происходит с теми, кто осмеливается бросить вызов воле Селестии, и Барбатос не знает, направлено ли оно на них или на весь мир. Потому что люди могут называть Архонтов игроками, могут говорить, что они обращаются с людьми как с пешками, но Селестия всегда была той, кто ставил шах и мат. За ним стоит присутствие, прочное и основательное, само определение всего, чем не является Барбатос. Чья-то рука ложится ему на плечо, но он не двигается, никак не реагирует, его взгляд прикован к пылающей земле. Он слышит, как они кричат. Слышит, как они взывают, умоляют; безбожная нация молится Архонтам, в которых у них никогда не было веры, потому что они не могут смотреть, как их люди умирают ни за что. Однако они не умрут, Барбатос это знает. Они не умрут, потому что Селестия никогда не откажется от возможности похвастаться своей силой. Они не умрут, не все, но те, кто выживут? Душа Барбатоса болит за них. — Это неправильно, — говорит он, его голос чуть громче шепота, — это неправильно. Позади него Моракс кивает. — Нет, — соглашается он, слова наполнены стыдом и ужасом, которые Барбатос слишком хорошо знает. Потому что Барбатос должен быть Богом свободы, Богом людей, которые восстают против тех, кто их подавляет, и мысль о том, что его народ будет уничтожен, вызывает у него тошноту. Не в его характере быть жестоким, быть беспощадным. Он — легкий ветерок, который треплет волосы, который переносит одуванчики из одного места в другое, но это? Это безумие, простое и ясное. — У них не было причин умирать, — говорит Барбатос еще тише, — не так. — Ты знаешь, что нет никакого способа изменить мнение Селестии, — говорит ему Моракс, и тяжесть его руки на плече Барбатоса должна быть заземляющей, должна успокаивать, и почему-то это совсем не так. Нет, это не может быть утешением, не тогда, когда его руки испачканы тем же пеплом, что и его собственные крылья. Пепел, единственное, что осталось от некогда процветающего места. А что, если они не верили в Богов? Барбатосу хочется плакать. Он никогда не хотел бросать вызов Селестии — ни когда был всего лишь крошечным ветерком, ни сейчас, когда они убили одного из Архонтов и приговорили Каэнри’ах к уничтожнеию. Теперь он знает, что это был бы невыполнимый вызов. Зачем кому-то верить в Богов, если это цена, которую они должны заплатить? И ему хочется кричать, хочется бросить этот вызов, даже если он знает, чем это закончится для него: быть поверженным, пока единственное, что остается, — это давно забытый бриз. Это будет нечто большее, чем останки Каэнри’ах, с горечью думает он, потому что Архонт — это не то, что можно стереть. Есть так много вещей, которые он хочет сказать, но он молчит, Сердце Бога в его груди слушает, как и любой Глаз Бога. Потому что есть причина, по которой люди называют их Глазами Бога, и это не из-за амбиций. Нет, Глаз Бога — это врата в Селестию, еще один шанс для них следить за миром, находящимся под их контролем. Возможно, мы и не люди, думает Барбатос, но Сердце Бога — это то же самое, что и Глаз Бога. Наконец, Барбатос бросает взгляд в сторону Моракса, горькие зеленые глаза встречаются с непоколебимым золотом. — Итак, дело дошло до этого, — говорит он, отчаянно надеясь, что слова заглушат молитвы, заглушат крики. Это никак не помогло. Барбатос задается вопросом, слышит ли их Моракс. Интересно, слышит ли он, как разрушается земля у них под ногами, чувствует ли он, как дрожит земля, точно так же, как Барбатос чувствует ветер, проносящийся сквозь трещины, практически ощущая вкус дыма, который забивает воздух. Моракс что-то напевает, низкий звук, который даже Барбатос едва слышит. — Боюсь, что так оно и есть, старый друг. Потому что теперь у них обоих есть люди, у обоих есть обязанности и место, которое они должны защищать. Мондштадт, город свободы, и Ли Юэ, гавань контрактов. Они не могут позволить себе бросить вызов Селестии, если хотят, чтобы их народ жил, не говоря уже о том, чтобы процветал. Каэнри’ах горит. Каэнри’ах горит, пепел к пеплу и прах к праху, пока не останется ничего, кроме народа, искаженного и извращенного сверх всякой причины, наказанного за преступление, которого они не совершали. Каэнри’ах горит, думает Барбатос, и это последнее предупреждение Селестии.