Только бы не.

Наверное, я уже люблю это. Мучиться. Смотреть, не давая себе лишний раз прикоснуться (прикоснись прикоснись прикоснись), запирая беснующегося зверя на семижды семь замков — и едва не проигрывать ему, целуя госпожу. Упрямо давить в себе нестерпимо острое желание не останавливаться, прятать глаза, не давая ей увидеть их выражение. Сколько еще это продлится? Вечность? Возможно. Ей нельзя быть со мной, ей опасно даже в одной комнате находиться с таким, как я. Не мне мечтать о том, чтобы назвать ее супругой. И не я должен делить с ней постель. Только не я… Мне остаются лишь сны. В них она сама — сама! — прижимается ко мне, всем телом, доверчиво и нежно, но ее ласковое теплое объятие длится ровно секунду. Именно столько нужно зверю, чтобы сорвать все замки и пробиться сквозь стены, что я возвел между ним и своим рассудком. В этих снах у меня нет причин сдерживаться. И я кидаюсь на нее с нечеловеческим рычанием, захлебываясь собственной похотью, подминая под себя, насилуя. Ровно так же, как сделал бы и в реальной жизни (сделай сделай сделай). Отвратительно. Желать так госпожу, свое солнце, свою личную богиню — отвратительно! Я бы поклонялся ей. Я бы не смел коснуться края ее одежды, не отрывал бы восхищенного взора, забывал дышать в ее присутствии… Я бы ото всех печалей уберег бы ее, чтобы даже тень тревоги не коснулась ее лба, и одна лишь светлая ее улыбка была бы для меня наградой, лучшей из возможных, вызывающей слезы величайшего счастья. Я бы молился ей. Вместо этого каждый чертов раз я корчусь в огне собственных мыслей и желаний, хороню в себе этот страшный голод, мучительную потребность в ней. Мне действительно уже нравится так делать. Я привык. Скоро она пойдет принимать вечернюю ванну, и станет невыносимо, потому что я пойду за ней. Как привязанный. Как узник в кандалах, обреченно и против воли, не имея возможности что-либо противопоставить раздирающему изнутри чувству. Сначала я отвернусь, чтобы она разделась, зная, что если обернусь — не вытерплю (да да да не вытерпи хватит терпеть). Стараясь ни о чем не думать и не прислушиваться к шороху платья за спиной, буду считать секунды, сухо сглатывая и понимая, что голова — уже кружится. Уже мутнеет сознание, каменная плита давит на плечи и кажется, что прирасти к месту было бы наилучшим выходом. Когда она зайдет в воду и окликнет меня, главное — не перепутать это с призывом к действию. А перепутать очень хочется. Броситься вперед и вниз, перестать думать, взять ее так, как это снится — безжалостно, не размениваясь на ласки, скорее, быстрее, сию же минуту… Я стискиваю челюсти, тщетно силюсь дышать ровнее, напоминаю себе: нет, Раделк, это не то, о чем ты хотел подумать. Без повязки в разы тяжелее теперь, когда я знаю вкус ее губ. Я медленно подойду, пожирая взглядом ее белые плечи, словно из мрамора высеченные, словно Галатее принадлежащие. Тут же испытаю безумный порыв коснуться этой гладкой кожи, вобрать в себя ее тепло и шелковую нежность, коснуться губами, провести языком. В миллионный раз себя одерну и спрячу от нее почерневшие глаза, наброшу бесстрастную маску, лишь дрогнув ноздрями. Это единственное, что меня выдаст. Дальше начнется настоящее испытание, и видят боги, я с нетерпением его жду. Я стану неуклюжим, о, каким же неуклюжим я стану! Я буду то и дело соскальзывать пальцами с намыленного куска ткани, совершенно бесстыдно прикасаясь к ее спине, и от одних этих коротких прикосновений начиная гореть (больше больше больше этого так мало). Маска клочьями сползет с моего лица, обнажив неприглядную суть чудовища, и клянусь, если она хоть раз увидит меня таким, я испугаю ее до полусмерти. У людей не бывает таких лиц… Хватит нескольких минут такой пытки, чтобы затрясло. Я отшатнусь, пробормотав измененным голосом, что забыл шампунь или полотенце для ног, выскочу за дверь, и только в мягкой тишине коридора разрешу себе издать короткий стон, запрокинув голову и ударяясь ей о стену. Я знаю это состояние. Неразделенное желание тошнотой подступает к глотке, свивает тугие жгуты на мышцах живота и ног, мутной волной ударяет в голову, и ему невозможно противиться (зайди к ней сейчас зайди же зайди). Настолько невозможно, что я дрожащими пальцами расстегну брюки, высвобождая окаменевшую плоть, и в несколько судорожных движений доведу себя до вершины, замру, безмолвно сотрясаясь… и да, я схожу за шампунем. Только самоудовлетворение не поможет. Сброшенное напряжение возрастет до прежних значений моментально, как только я снова увижу ее. Мое проклятие, моя погибель… моя жизнь. Возможно ли любить еще сильнее, желая при этом так, что ад показался бы приятным местом? Насколько ненормальна эта звериная жажда? Когда она закончит принимать ванну, я сбегу к себе. Да, за этим. Если можно только так, то даже эту возможность не слететь с катушек я использую. Только бы не.