Моя судьба, ты нас сведи случайно

Ранбу опаздывает. Чертовски опаздывает. Он ещё раз бросает беглый взгляд на часы, и только ускоряет шаг, поправляя инструмент на своём плече. Возможно, он бы успел вовремя. Точно успел, если бы Томми написал ему о своём поломанном инструменте немного раньше. Совсем чуть-чуть. Однако сейчас за него вынужден отдуваться Ранбу, балансируя на заледеневшем тротуаре подобно балерине. Да, кажется, он немного ошибся со специальностью. Возможно, в балете он был бы лучше, чем в музыке. Концерт начинается уже через семь минут, и Ранбу только плотнее сжимает губы, представляя, что с ним сделает и дирижёр, и вся труппа, вкупе с Томми, если он опоздает. Да, несомненно, Томми сам виноват, что не проверил инструмент с утра, он сам виноват, что зажимал струны слишком сильно, что давил смычком с таким усердием, что они в конечном счёте порвались, но всё равно в ответе за своего друга сейчас Ранбу. Он буквально вбегает в консерваторию, и ему жутко повезло, что билетёры помнят его в лицо, — что было сложно с его маской, — и мальчик не тратит время на объяснения, пробегая мимо заполненных верхней одеждой рядов гардероба вверх по пустой лестнице. В длинном коридоре с высокими потолками редко мелькают опоздавшие на концерт, но Ранбу нет до них никакого дела: он ускоряется и почти галопом бежит к «гримёрке», переделанной под музыкантов. Кажется, Томми обещал провести его в зал, если он успеет?.. Он уже видит заветную дверь, уже тянется рукой, когда на него кто-то налетает. Ранбу требуется секунда, чтобы понять, что он сбит с ног. Ещё одна, чтобы обнаружить неповрежденную виолончель в своих руках. Третья, чтобы почувствовать чужое тело на себе и увидеть незнакомую макушку. Он вспоминает, где он, и шустро встаёт с пола, игнорируя боль в пояснице. — Извини, не сильно ушибся? — произносит чей-то голос сбоку. «Ах, точно, чья-то макушка». Ранбу поворачивает голову в сторону, поправляя маску, и рассматривает неизвестного парня. Чёрный пиджак с рукавами чуть длиннее необходимого, чёрная выглаженная рубашка без воротника, брюки, подвёрнутые в пару оборотов, чистые туфли… новый трубач? Нет, руки мягче. Скрипач? Виолончелист? Контраба… — Ранбу, наконец-то, господи, — ещё один мужской, но знакомый голос прерывает поток мыслей парня, заставляя повернуться на источник звука. Томми выглядит… хорошо. Непривычно, странно, по-шутовски, напущено серьёзно, но хорошо. Костюм такой же, как у всех в оркестре, разве что тот прикрепил небольшой значок диска на лацканы пиджака, — ну куда же Томми без него. Он выхватывает из рук Ранбу инструмент и убегает обратно, бросая неразборчивое «иди в зал». — Ну, наверное, мне тоже пора, до встречи, — парень значительно ниже Ранбу улыбается уголками губ и салютует двумя пальцами от виска. — Ещё раз извини, что сбил с ног. «У всего оркестра белые рубашки», — думает Ранбу, смотря незнакомцу в спину. Поняв, что он успешно отдал другу инструмент, успев вовремя, с его плеч падает тяжёлый груз, и он позволяет себе расслабленно выдохнуть. Со спокойствием приходит и резкая боль во всём теле, напоминая о случившемся меньше минуты назад, и Ранбу семенит в зал, пытаясь пробраться сквозь ряды как можно тише. Он не раз был на концертах оркестра. Его всегда завораживала слаженность коллектива, понимание друг друга на интуитивном уровне. Абсолютно разные люди становились чем-то единым, общаясь музыкой, создавая нечто великое и прекрасное, воплощая в форму чьё-то наследие. Ранбу всегда поражался, какое влияние на весь мир имел Бетховен или тот же Моцарт. Их произведения, их душевные переживания, когда-то записанные лишь на бумаге, воссоздаются и по сей день, на концерты приходят иногда сотни людей, просто чтобы услышать голос прошлого, чтобы прикоснуться к музыке и утонуть в ней. Кем был сам Ранбу в этом коллективе? Он… не знал. Видимо, игра на виолончели не была такой хорошей: он ни разу не попадал на сцену. Но, по правде говоря, он и не стремился к этому — сказывается панический страх публики. Но сейчас, сидя на месте обычного зрителя, смотря со стороны, не проживая музыку изнутри, он даже немного завидовал Томми. Завидовал, что тот может захлебнуться игрой оркестра, что сам создаёт музыку, сливаясь с темой духовых инструментов. На сцену наконец выходит оркестр, а за ними — их преподавательница по теории музыки, которой довелось сегодня вести концерт. Она много рассказывает о композиторах, произведения которых сегодня посчастливится услышать гостям, и торжественно объявляет программу. Ранбу прислушивается. Стоило хотя бы спросить у Томми, что они сегодня играют… Он замечает рояль слишком поздно. Лишь когда на сцену вслед за дирижёром выходит ещё одна фигура, и Ранбу пытается поднять с пола свою челюсть. Они нашли нового пианиста? Давно? Почему? Где привычный всему оркестру Алекс? Почему он не за инструментом? Но игра начинается, и внутренний голос Ранбу, споткнувшись об мысли, замолкает, погружаясь в музыку. Начинают скрипки. Каждый бережно ведёт свой голос, сливаясь воедино, когда в «диалог» вступают духовые, словно начиная перекличку со скрипками, что заручились поддержкой виолончелей. Томми выглядит как никогда серьёзным и собранным, он точно нервничает. Пианист кладёт руки на клавиатуру, и Ранбу задерживает дыхание, слыша первые тихие форшлаги. Он сидит сбоку в первых рядах и отлично видит чужие руки. Фарфоровые пальцы будто гладят клавиши, ведя гаммы. Левая рука аккуратно берёт аккорды, так чётко и ровно, как не всегда умел даже Квакити. Ранбу завороженно смотрит на чужие руки, неосознанно сравнивая их с лилиями. Парень не помнит, как они доиграли тот самый «первый концерт для фортепиано с оркестром» Чайковского, он словно попал в трип: голова кружилась, в ушах звенело, он не мог даже сфокусировать взгляд. Только бестолково смотрел на парня за роялем, наслаждаясь пустотой в своей голове. Все встают со своих мест на антракт, и Ранбу не сразу понимает, что поймал ответный взгляд со сцены. Беглый, словно незаконный, но заинтересованный. Когда пианист улыбается, он знает, что эта улыбка посвящена ему.

***

— Ты иногда такой придурок, — Томми упаковывает в чехол инструмент, быстро прощаясь с остальными ребятами. — Ты чуть не опоздал, Ранбу, ты буквально едва успел. — Но успел же, — парень усмехается, натянув привычную для всех маску напускного спокойствия. Никто не должен знать, что его сердце всё ещё хаотично бьётся в груди. Инструмент принесён, концерт сыгран, всё прошло хорошо, но что-то в голове парня не может найти своё место. Он растерянно оглядывается, когда они с Томми выходят на улицу, сам не понимая, что пытается найти. Но, кажется, судьба сама всё знает: тяжёлые двери здания вновь приоткрываются, и оттуда выскальзывают три фигуры. Ранбу скользит по силуэтам взглядом и узнаёт Уилбура, — ведущего скрипача, — Фанди, — кажется, флейтиста, — и нового безымянного пианиста оркестра. Томми с радостными возгласами первый несётся к Уиллу и почти сбивает его с ног — старшему повезло устоять, вовремя отпрянув назад. Фанди смеётся, глядя на парней, и приветственно машет рукой Ранбу, заприметив того чуть поодаль. Он неловко переминается с ноги на ногу, чувствуя на себе внимательный взгляд, и подходит к товарищам, засунув руки глубже в карманы. — Вот он, заслуженный герой Готэма, — Фанди хлопает его по плечу. — Он скорее герой-любовник, — вбрасывает не подумав Томми, отлипнув от Уилбура. Многие считали их братьями, и сейчас, смотря на них со стороны, Ранбу вполне понимает, почему. Уилбур играет в оркестре дольше всех, — разве что Фил был тут значительно раньше, — и, когда Томми поступил в консерваторию, старший быстро натаскал его по предметам, заставив учиться, что есть сил. Он, к слову, и помог Томми выступать на сцене с семнадцати лет. Воздух заполняется смехом и общими шутками друзей, пока незнакомец старается держаться поближе к Томми. Они знакомы..? Парень чувствует на себе изучающий взгляд и приветливо улыбается. Томми, заметив, откашливается, и, приняв вид ещё более торжественный, чем во время концерта, говорит: — Дамы и дамы, прошу не обделять вниманием нашего нового пианиста. Уилбур смотрит на него, как на придурка, и весь запал Томми исчезает по щелчку пальцев. — Это Туббо, — более спокойно заканчивает он, приобнимая друга за плечи. — Томми, меня буквально знают здесь все, я учусь с вами год… Ранбу растерянно смотрит то на Туббо, то на Томми. Год? И Ранбу не замечал его? — Ну, вообще, я не знал… — он протягивает руку и почти сразу чувствует, как её пожимают в ответ. — Ранбу. Приятно познакомиться. — Не знаю, почему Томми назвал тебя героем-любовником. Скорее «мальчик на побегушках». Ранбу усмехается. О да, они с Томми явно близкие друзья. Спустя несколько минут бессмысленной болтовни Фанди извиняется и торопливым шагом идёт к автобусной остановке, помахав друзьям на прощание. Томми залезает в машину к Уилбуру на переднее сидение и выжидающе смотрит на старшего через окно. — Вас подвезти? — Я бы не отказался, но… я хочу пройтись, так что я пас. Ранбу смотрит на мальчика, и что-то внутри него заставляет сказать: — Мне нужно зайти кое-куда, но спасибо за предложение. Уилбур прощается и уходит к машине, закатывая глаза, когда слышит возмущение Томми внутри. Туббо смотрит, как машина выезжает из дворов. Их окутывает тишина. — Тебе серьёзно надо идти? Ранбу вздрагивает от неожиданности и переводит взгляд на своего нового знакомого. Он не знает, что ему ответить на это. По правде говоря, он всё ещё не понимает, почему отказался от предложения Уилбура, всё-таки на улице и правда чертовски холодно, а на автобус он скорее всего уже не успеет. Да и ему банально некуда торопиться. — Да, — только и говорит парень, не сводя взгляда с чужого лица. — Жаль, я думал, ты проводить меня решил, — парень тихо смеётся, опустив взгляд. — Я… ээ… вообще-то… — Пока, Ранбу! — Туббо, не переставая хихикать, уходит одному ему известной дорогой. Ранбу глупо пялится на уходящий силуэт, не в силах сказать хотя бы слово. Голосовые связки подвели его в самый неподходящий момент, оставив парня одного. «К чёрту» — только и подумал Ранбу перед тем, как побежать за парнем. Он поскальзывается и летит на спину. Как только к нему возвращается способность мыслить, он чувствует очередную волну боли по всему телу. Кажется, и балерина из него получилась бы плохая.

***

В следующий раз они встречаются случайно. Все ребята после очередной репетиции решают зайти в кафе, даже занятый сольфеджио Ранбу соглашается, вспомнив, что толком не ел сегодня. Туббо приходит минут через двадцать, бросает улыбку сидящему у окна Ранбу и садится рядом. Ники увлечённо слушает рассказывающего небылицы Фила, Томми пытается понять хоть слово из учебника по теории музыки, Уилбур вовлечён в разговор с Фанди, Джорджем и Карлом о политике: солирует, в основном, Уилбур, лишь Джордж изредка вставляет своё слово, чтобы позлить старшего спорами. Ранбу закрывает нотную тетрадь, круча между пальцами карандаш, когда чужой голос совсем рядом вырывает его из размышлений. Хотя, это скорее были тщетные попытки понять пентатонику. — Не верится даже, что ты — часть этой тусовки. — Почему? — Ранбу хмурит брови и оглядывает всю небольшую разношёрстную компанию. — Не знаю, ты… тихий. Загадочный. Да и с инструментом я тебя почти не видел, — тараторит Туббо, быстро переведя свою мысль в другое русло. — Ну… я не думаю, что у меня хорошо получается игра. Я больше, — он стучит пальцем по тетради, — теоретик. — Ты точно странный, — произносит Туббо с улыбкой, и собеседник хмыкает. — Ты здорово играешь… играл. Вчера. Мне понравилось, — Ранбу ненавидит свои попытки завязать диалог, но парень лишь улыбается шире. — Спасибо, я видел, что тебе понравилось. Ранбу не смущён. Совершенно точно нет. — А почему… почему вчера был ты? Разве Алекс не ведёт концерты? — он откашливается, пытаясь вернуть своему голосу спокойствие. — Он заболел, но не переживай, Боссмэн, я всегда прихожу на помощь! Он смеётся от такого глупого прозвища и одобрительно кивает. Когда у Фила заканчиваются небылицы, а Уилбур упомянул уже каждого политика их государства, все начинают собираться. — Предложение проводить тебя до дома всё ещё в силе? — Ранбу старается звучать невозмутимо. Правда, старается. — Наверное, — Туббо усмехается и с прищуром смотрит на знакомого. Они идут бок о бок, разговаривая обо всём, что приходит в голову: от видеоигр до великих русских композиторов. Когда Ранбу упоминает, что одним из его любимых композиторов является Чайковский, Туббо отвечает, что влюбился. Ранбу благодарен своей извечной маске, что она скрывает его красные щёки. — Туббо, а почему… — Тоби, — прерывает парень на полуслове. Поймав в ответ непонимающий взгляд, он спешит объясниться. — Меня зовут Тоби. Туббо — просто кличка, которую мне дал Томми. Он всем меня представляет так, уверен, многие из оркестра до сих пор не знают моего настоящего имени. Ранбу долго смотрит на собеседника. Он теперь знает его настоящее имя? Это признак доверия? — Ты, кажется, хотел что-то спросить. Ранбу возвращается на землю и отводит взгляд, идя немного медленнее, чтобы Тоби успевал за ним. — Почему я не видел тебя в консерватории раньше? Я.. учусь тут уже третий год, но я буквально впервые встретил тебя только вчера. — Оу, ну… у меня свободное посещение. Я не хожу на пары, самостоятельно изучая предметы, просто прихожу на экзамены, — он снова улыбается, неловко поправляя лямку рюкзака на плече. Ему всегда непривычно говорить об этом кому-то. Свободное посещение ставили только круглым отличникам, он не любил, когда на него сразу начинали смотреть по-другому после этой новости. Но Ранбу произносит только полувопросительное «ох», не заостряя на этом внимание. Они доходят до подъезда новостройки, и Ранбу нервно переминается с ноги на ногу, когда Тоби обнимает его на прощание. Его тело застывает на месте, а глаза удивлённо распахиваются, когда он чувствует чужое дыхание на своей груди. Он неловко пускает руку в чужие волосы, не до конца понимая, может ли он это делать. Но Тоби позволяет. Тоби не отодвигается. Лишь усмехается. — До встречи, Боссмэн! Спасибо за вечер. Силуэт скрывается в тёмном подъезде. Ранбу не может стереть с лица улыбку.

***

Ранбу больно. Невыносимо больно. Страх, обида, злость вперемешку разливаются по венам парня. Он чёртов слабак, да и только. Как он мог вообще понадеяться на что-то, на какую-то связь с новым человеком, если не может даже посмотреть в чёртово зеркало? Всё началось, когда Ранбу, вернувшись домой после учёбы, столкнулся с собственным отражением. — Мам? — он почти сразу отвернулся, стараясь унять появившуюся дрожь в руках. Только не опять. Он думал, что перешагнул через это. — Мам? Это ты сняла простынь с зеркала? — Да, солнышко, а что такое? — женщина появилась в проходе, обеспокоенно глядя на сына. — Всё в порядке? — Да. Да, в абсолютном. Всё хорошо. Всё в порядке, — он схватился за голову и зажмурился. Ранбу понимал, что уязвим сейчас, но ему было всё равно. Внутри всё опять крошилось в пыль, лицо, которое он успешно стёр из своей памяти, смотрело на него фантомным отражением. — Господи, прости меня, маленький, я… я думала, что эти твои заморочки ушли, вот и сняла… — «Эти мои заморочки»? Женщина попыталась обнять парня, но тот отмахнулся. — Я думала, твои пубертатные комплексы уже прошли, знаешь, это было давно.. — Ты ни черта не понимаешь, и не пытайся делать вид, что знаешь, о чём говоришь! — Ранбу повысил голос на мать, о чём пожалел, когда наткнулся на обиженный взгляд. Вина вперемешку с паникой и злостью разлилась в груди и заполнила лёгкие. Кажется, он тогда заперся в комнате и разбил зеркало, тихо воя, когда из осколков на него лишь смотрели тысячи глаз. Сейчас же он лишь сжимает ручку чехла от инструмента крепче и ускоряется, шагая по пустому коридору консерватории. Он выплакал себя наружу, но боль и отвращение к человеку в зеркалах не исчезли, скапливаясь во всех уголках его сердца, заполняя и переливаясь через края. Ему хочется кричать, ему хочется выть побитой собакой, ему хочется сжаться в маленький комочек, но он лишь открывает пустой кабинет и, не включая свет, садится у окна, доставая виолончель. Он не любил играть. Ему всегда казалось, что у него плохо получается практика. Но он до безумия любил этот инструмент, чтобы не разделить с ним свою боль. Пальцы ложатся на гриф, вторая рука сжимает смычок чуть сильнее необходимого. Он кладёт подбородок на верх корпуса инструмента, и его руки выводят знакомую мелодию. Он закрывает глаза и наконец забывает себя.

***

Тоби идиот. Полнейший идиот. Только идиоты забывают ноты и тетради со всей теорией за день до экзамена. Он морщится от сильного дуновения ветра, глубже кутаясь в шарф. Он мог бы сейчас сидеть дома и, завёрнутый в плед, смотреть офис, если бы не был таким глупым. Ему повезло, что консерватория всё ещё открыта. Он пролетает по ступенькам ввысь, желая как можно скорее забрать материалы и смыться из этого места. Нет, он любил консерваторию. Любил этот уловимый привычный запах, старую архитектуру, это вечное отсутствие тишины. Но учиться здесь он не представлял себе возможным. Давящая атмосфера постоянных дедлайнов, снующие учителя, такие же усталые ученики. Почему Томми так нравится заниматься здесь, он искренне не понимал. Уже подходя к кабинету, он понимает, что совсем забыл взять ключ, но, надеясь на чудо, дёргает ручку. Дверь приоткрывается, и Тоби победно тихо хлопает в ладоши. Когда он открывает дверь, ему в лицо бьет прохлада и громкая мелодия, которую до этого он игнорировал. Пианист тихо проскальзывает внутрь, желая забрать свои вещи и смыться незамеченным, чтобы не мешать человеку репетировать. Он хватает учебники и замирает, глядя на знакомые черты силуэта. Мягкие волосы, привычная маска. Тоби тихо садится на стул в углу кабинета и вслушивается. На тонкие руки с закатанными рукавами ложится лунный свет, создавая впечатление, что перед ним и вовсе мраморная скульптура. Музыка льётся от парня, рука летает по грифу, но совсем не так, как у Томми: подросток отрабатывает технику, но редко может полностью прочувствовать то, что играет, он скорее тарабанит, отчеканивает каждую ноту. Ранбу же играет не руками, больше душой, от его сердца, казалось, так и тянутся нити к инструменту. Он выливает все свои эмоции в игру, он делится своими мыслями с инструментом, и это завораживающе. Он очарован. Очарован ещё с первой встречи, с неловких гляделок на концерте. Он очарован сдержанностью парня, его серьёзностью, которая рушилась, как замок из песка, как только Тоби начинал говорить двусмысленные фразы. Так и сейчас. Он так околдован парнем, сидящим у окна, что не сразу замечает, как тот доигрывает и начинает… плакать? — Бу?… Парень испуганно дёргается, пытаясь вглядеться в темноту. Его трясёт, когда к нему подходит его друг. — Хэй, парень… — Тоби отставляет в сторону инструмент и крепко обнимает сидящего Ранбу, позволяя уткнуться носом в свою грудь. Он не знает, когда парень снял маску, но она покоится на парте рядом, и Тоби принимается аккуратно перебирать чужие пряди волос. Когда он отстраняется, то почти сразу замечает кровь. Везде. На полу, на стуле, на собственном свитере, на инструменте… он переводит испуганный взгляд на Ранбу и замечает, что тот стёр свои руки в кровь. — Господи, Ранбу… Тоби ведёт его к себе домой, быстро протаскивая в свою комнату, чтобы избежать лишних вопросов от родителей. Он притаскивает перекись, бинты, пластыри, зелёнку, — в общем, абсолютно всё, что только сумел найти. — Будет больно, — предупреждает младший и, не жалея, льёт перекись на израненные пальцы, принимаясь сразу дуть, чтобы избавить Ранбу от лишней боли. Тот только устало улыбается, не отводя покрасневших припухших глаз от лица Тоби. Обработав и заклеив пластырями с принцессами чужие пальцы, он продолжает глупо держать чужие руки в своих, всё ещё боясь поднять взгляд, чтобы всмотреться в лицо напротив. — Ты… можешь посмотреть на меня. Я имею в виду… это моё лицо, ты бы всё равно рано или поздно увидел его. Пианист поднимает взгляд, неловко кусая щёку изнутри. Чужие руки тянутся к острым скулам, подобно скульптору, рассматривающему своё творение, он проводит самыми кончиками пальцев по заострённому носу, ровным чертам лица, гладкому подбородку. Кажется, они оба не дышат, слишком волнуясь в этот момент. Первым сдаётся Тоби. — Я чертовски хочу поцеловать тебя сейчас, но это будет неправильно. Ранбу берёт чужие руки в свои и, отведя их от своего лица, в ответ лишь целует Тоби в лоб, обнимая. Когда-нибудь Ранбу скажет, что Тоби спас его в этот вечер. Когда-нибудь Ранбу признается в собственной слабости, и Тоби поможет ему, вытащит из ямы. Когда-нибудь Ранбу ототрёт кровь от инструмента и купит Тоби новый свитер. Когда-нибудь Ранбу расскажет ему о своих комплексах, расскажет о том человеке из далёкого прошлого, который привёл его к музыке, подарив свободу, но предавший его, оставив на сердце борозды. Когда-нибудь Туббо сумеет объяснить Ранбу, что вокруг есть люди, принимающие его. Когда-нибудь Туббо напишет Ранбу своё первое сочинение. Когда-нибудь они сыграют вдвоём. Но сейчас они упиваются одной тишиной на двоих, обнимая друг друга изо всех сил, сидя на мягкой кровати пианиста. Сейчас они могут позволить себе покой.