Предел эксперимента

***

Сегодня Эдгар был какой-то нервный. Это Джесси заметила с самого момента, как он зашёл к ней комнату. Вообще-то само его появление не было странным или необычным, Эдгар часто встречался с ней, как с единственным человек, которого мог назвать другом, и слушал её заумные рассказы про новые способы сборки улучшенных турелей, изредка помогая в создании. Но сегодня было что-то не так. Джесси вкручивала последние болты в основание турели, замечая краем глаза неуверенно стоящего Эдгара. Парнишка нервно мял свой излюбленный шарф, вдыхал воздух словно пытался начать какой-то рассказ, но каждый раз передумывал, неумело пытаясь притвориться, что кашляет. Что-то явно происходило в его жизни, и Джесси даже имела свои предположения. — То что ты так хочешь рассказать связано с новым профессором? — спросила Джесси будничным голосом. Эдгар замер, перестав терзать свой шарф, однако девушка заметила, как он напрягся. Несмотря на мрачность, и на первый взгляд недружелюбность, Эдгар был той ещё ранимой душой, но предпочитал держать все свои проблемы в себе. Но дружба с ним научила Джесси, что если хочешь что-то у него узнать, то лучший способ — спросить в лоб, не оставив выбора. — Д-да, всё по прежнему так же… — подрагивающий голос не внушал радостных надежд. — Может он просто хочет остаться друзьями? — И тогда почему он целует меня каждый раз, когда мы одни? Джесси вздохнула и отложила инструменты. Походу всё серьёзнее, чем ей казалось. — То есть ты хочешь мне сейчас сказать, что этот мужчина домогается до тебя? — Чёрт возьми, нет! Я хочу, чтобы он это делал. Его лекции —единственные на которые я хожу, потому что хочу сидеть на его лекциях и слушать его голос, а лучше, когда все уйдут, чувствовать его кожу под своими пальцами. Джесси явно не выглядела впечатленной. — Я явно не понимаю, что ты в нём нашёл. Он выглядит надменным, холодным и высокомерным, в по возрасту годится тебе в отцы. Стоит ли мне ещё напоминать, что он всё ещё твой преподаватель? — Ты только что это сделала, — Эдгар наблюдал за тем, как Джесси отошла к другому столу с ящиками, начав рыться в нём — Это ведь не очень хорошо? В смысле эта его отрицание... Найдя нужные болты девушка развернулась лицом к Эдгару, смотря прямо в его глаза, частично скрытые отросшей челкой. Ей хотелось сказать многое. Хотелось поддержать и помочь другу в сердечных делах так же сильно, как и уберечь от действий, необдуманных трезвой головой. — Эдгар, ты хоть понимаешь, что ты встречаешься с человеком, который на два десятка старше тебя, отрицает любые романтические отношения между вами, однако продолжает целовать тебя. — Знала бы ты как он это делает. Меня в жизни так никто не целовал! Джесси тяжело вздохнула. Это явно переходило границы её принятия. — Ты уже давно не маленький ребенок. Я не вправе указывать тебе что делать, но мне не нравится сложившаяся ситуация.

***

На следующий день Эдгар всё так же пришел к Джесси, копавшейся в всё той же турели. Корпус устройства уже был собран, теперь шёл этап модификации — девушка давно хотела увеличить скорость стрельбы новой турели по сравнению с предыдущими. Развернувшись к двери и увидев Эдгара, Джесси подняла бровь. На его оголенной шеи, которую в другой ситуации скрывал бы шарф, красовались несколько засосов, спускаясь ниже под свитер. — Я так понимаю… вы теперь встречаетесь? — Нет, — Эдгар опустился на свободный стул, стоявший рядом с рабочим столом, и посмотрел прямо в глаза подруги. — Тогда это был секс перед расставанием? — Нет, — помотав головой, ответил парень. — Тогда может ты мне объяснишь какого чёрта произошло? — Ну знаешь, он попросил меня остаться после последней пары. Мне казалось, это хороший шанс поговорить с ним тет-а-тет. И когда мы были одни в его аудитории, я уже хотел сказать, что я так больше не могу, но он прижал меня к ближайшей стене со словами: «Я хочу услышать, как твой голос срывается от стонов». — Эдгар… — выдохнула Джесси, уронив голову на колени. — Да, я знаю, я полнейший идиот. Я сказал что-то типа: «Я не понимаю... » Тогда ухмыльнулся, как только он умеет это делать и сказал: «Ты не понимаешь, как я могу заставить тебя стонать? У меня кое-что для этого есть…» И он достал анальные шарики из внутреннего кармана своего пиджака. — Эдгар, скажи мне, что ты сбежал в ту же секунду… — Я остался. — Боже, почему ты вообще рассказываешь эти подробности?        Эдгар замялся. Он не мог точно определить причины, своих действий. — Джесси, ты мой единственный друг, кому я доверяю и с кем могу поделиться столь личным. — Прости, я знаю, что тебе не просто, — покачав головой ответила Джесси. — Ну если не вдаваться в подробности, то я могу сказать, что это был лучший опыт в моей жизни. Байрон был действительно нежным со мной, но это ни к чему не привело. Даже с учетом того, как я кричал под ними, мы всё ещё не встречаемся. — Ох, дружище, я точно не знаю к чему все это приведет, но прошу тебя, будь осторожен. — Да, да, я-я конечно…

***

Конечно, Эдгар ещё не совсем потерял рассудок. Ну или ему так казалось. Поэтому он не стал рассказывать все подробности того вечера, когда Байрон прижал его к стенке. Но они жили в нём, эти подробности. Они были ярче любого сна и тяжелее любого кошмара. Каждую ночь, когда он закрывал глаза, он снова чувствовал холод шершавой стены аудитории под ладонями, запах старой бумаги, смешанный с дорогим, древесным одеколоном Байрона. Слышал низкий, властный голос, который дирижировал его телом, заставляя его сжиматься и плавиться от прикосновений, которые были одновременно грубыми и невыносимо точными. Байрон знал, что делает. Каждый поцелуй, каждый укус, каждый шёпот «Тише, кто-то может услышать» был рассчитан на то, чтобы довести Эдгара до исступления, но оставить неудовлетворённым. Это был пир, где Эдгару позволяли лишь облизывать крошки, в то время как сам Байрон оставался невозмутимым, одетым, контролирующим. Он не снимал даже своего пиджака. Именно это и сводило Эдгара с ума больше всего. Физическая близость была оглушительной, но эмоциональная пропасть между ними в эти моменты казалась бездонной. Он был объектом. Вожделенным, желанным, но объектом. Очередное «свидание» было назначено на вечер в кабинете Байрона. Эдгар пришёл, сердце колотилось где-то в горле. Сегодня он решил: всё будет по-другому. Он спросит. Потребует ясности. Кабинет был погружён в полумрак, освещённый только настольной лампой, отбрасывающей причудливые тени. Байрон сидел за столом, просматривая работы. Он поднял взгляд, и в его глазах промелькнуло то самое знакомое пламя — холодное и поглощающее. — Закрой дверь на ключ, — не просьба — приказ. Эдгар повиновался. Щелчок лично провернутого замка звучал, как приговор. — Я… нам нужно поговорить, — выпалил Эдгар, не сходя с места. — Говори, — Байрон откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Поза профессора, выслушивающего нерадивого студента. Всё, что Эдгар хотел сказать — о чувствах, о боли, о необходимости чего-то настоящего — застряло комом в горле под этим взглядом. Вместо слов он мог только беззвучно шевелить губами. Байрон усмехнулся — коротко, беззвучно. И встал. — Я знаю, что тебе нужно. Он подошёл, и Эдгар отступил, пока его спина не упёрлась в дверь. Байрон медленно, почти ритуально, снял с него шарф, затем свитер. Его пальцы скользнули по шее, по свежим следам прошлых встреч. — Сегодня будет, как ты того хочешь, — прошептал Байрон ему в губы, прежде чем захватить его рот в поцелуе, глухом и требовательном. И Эдгар сдался. Как всегда. Разум отключился, уступив место волне чувств, которые он так жаждал и так ненавидел. На этот раз всё было иначе, как и обещал Байрон. Медленнее, глубже. Он снимал с Эдгара одежду, не торопясь, целуя каждый новый открывшийся участок кожи, пока тот не начал дрожать от предвкушения и стыда за свою собственную податливость. Они оказались на старом кожаном диване, стоявшем в углу кабинета. Темнота и тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием и скрипом кожи, сделали происходящее одновременно более интимным и более сюрреалистичным. Эдгар впервые видел Байрона без его защитных слоёв — без пиджака, без жилета, с рубашкой, расстегнутой нараспашку. Он видел шрамы, которые не было видно под одеждой, и возраст, который обычно скрывала безупречная осанка. И когда Байрон, наконец, вошёл в него, это было не стремительно, а медленно и неотвратимо. Эдгар вскрикнул, вцепившись ему в плечи, и Байрон замер, давая ему привыкнуть, его губы мягко касались виска, шепча что-то неразборчивое, что звучало почти как… утешение. Это «почти» и добило Эдгара. Всё было идеально с технической точки зрения. Байрон находил каждую чувствительную точку, его руки держали Эдгара так, будто он был чем-то невероятно ценным, его ритм был выверенным, приводящим к цели. Эдгар достиг пика с тихим, сдавленным стоном, зарываясь лицом в плечо Байрона, чувствуя, как его собственное тело сжимается в спазме бесконечного удовольствия. Байрон последовал за ним через мгновение, издав низкий, грудной звук, который Эдгар никогда от него не слышал. И затем наступила тишина. Глубокая, звенящая. Байрон не отстранился сразу. Он лежал, прижавшись щекой к волосам Эдгара, его дыхание постепенно выравнивалось. Эдгар замер, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот миг странной, несвойственной Байрону нежности. Но миг длился ровно до тех пор, пока физиология не напомнила о себе. Байрон мягко отстранился, встал и, не глядя на Эдгара, начал одеваться. Молча, эффективно, восстанавливая свои слои защиты один за другим. — Ты можешь воспользоваться душем в смежной комнате, — сказал он голосом, вернувшим всю свою привычную, ледяную ровность. Он уже застёгивал рубашку, его пальцы ловко управлялись с пуговицами. Эдгар лежал, чувствуя, как тепло их тел уступает место холоду кожи. И осознание накрыло его не волной, а ледяной, тягучей тяжестью, расползающейся изнутри. Всё было неправильно. Страшно неправильно. Это был не просто секс без отношений. Это было что-то гораздо более токсичное. Это был ритуал власти. Байрон давал ему крохи той нежности, которую Эдгар отчаянно жаждал, ровно в той дозировке, чтобы привязать его, сделать покорным, зависимым. Момент близости, мгновенная иллюзия взаимности — и затем немедленный, безжалостный возврат к статусу «ничего». Чтобы Эдгар вечно надеялся, вечно стремился снова достичь этого мига, вечно бежал за миражом. Он не был любовником. Он был наркотиком. И Байрон был дилером, безжалостно контролирующим дозу. Эдгар сел, с трудом собирая свою одежду с пола. Его тело было удовлетворено, каждая мышца расслаблена химией удовольствия. Но душа… душа была разорвана в клочья. Он смотрел, как Байрон, уже полностью одетый и безупречный, наливает себе в стакан коньяк у книжного шкафа, будто только что провёл скучную консультацию. Любовь не должна так унижать. Любовь не должна оставлять тебя с ощущением пустоты и грязи. Любовь не должна быть секретом, которым стыдятся. — Я не приду больше, — тихо сказал Эдгар. Его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Байрон обернулся, приподняв бровь. В его взгляде не было ни удивления, ни злости. Была лишь холодная, аналитическая оценка. — Ты передумаешь. Через день, через три. Максимум через неделю. И в этой полной уверенности, в этом абсолютном знании своей власти, Эдгар увидел окончательную правду. Байрон не верил в его чувства. Он верил в зависимость, которую сам же и создал. — Нет, — Эдгар встал, натягивая свитер. Его руки дрожали, но внутри что-то застыло, превратилось в сталь. — Я не передумаю. Потому что я не хочу того, что ты мне даёшь. Я думал, что хочу тебя. Но это только тень, играющая со мной. Он не ждал ответа. Он повернулся, отпер дверь и вышел, не оглядываясь. Холодный воздух коридора обжёг его горячее лицо, но он шёл, выпрямив спину. В ту ночь он не пошёл к Джесси. Ему не нужны были слова. Ему нужно было пережить это осознание в одиночестве. Он лежал в своей комнате и смотрел в потолок, и сквозь боль, стыд и опустошение пробивалось новое, странное чувство. Это было чувство свободы. Горькой, выстраданной, купленной ценой разбитого сердца, но — свободы. Он больше не был заложником чужой игры. Он увидел клетку. И первый шаг к тому, чтобы выйти из неё, был сделан. Пусть следующий шаг будет самым трудным — научиться жить без него. На следующий день он пропустил лекцию Байрона. Впервые. И удалил его номер из своего телефона. Каждое действие отдавалось болью, похожей на ломку. Но с каждым часом стальной комок внутри, комок его нового, горького понимания, становился тверже. Ему предстояло много работы — над собой, над своим самоуважением. Но впервые за долгое время он дышал, не оглядываясь на дверь в ожидании, что она откроется. Его путь только начинался, и он вёл прочь от тёмного кабинета и человека, который в нём прятался.