Венец морей в улыбке скал

Океан шумит - в спокойствии тонет сам, других топит - вздохи облегчения, очарованное молчание. Воды босые ноги щекочут, хихиканье выжимают из своего возлюбленного дитя. Чайльд, босой, с закатанными штанами и в одной рубахе, идет вдоль береговой линии отмели Яогуан - детская непосредственность в сиянии предзакатном - собирает звёздные ракушки, и глаза у него сияют сотнями звёзд в безудержной мгле. Безмятежность в его облике, как сон и эфемерность, спугнуть несложно, испугать и испортить. Поэтому Чжунли глазами сверкает жадно, смотрит, наблюдает, но не касается. Единение Аякса с родимой стихией - таинство священное, в котором и песни в вечности, и слёзы в памяти, и даже смерть - всего лишь течение времени - прерывать нельзя, и Чжунли этого не делает. Камень дрожит и крошится. Горы плачут неумолимо, вспоминают былую мощь своего бога. Чжунли не должен отбирать у океана его сына. Не должен, не может, но желание внутри гудит скалами, поднимаемыми по его воле. Потому что Моракс из раза в раз океану отдает положенное, но он продолжает отнимать у него Аякса. Океан породил небесного кита. Океан воспевал его жажду крови и свободы. В океан вернулся он после гибели - разливом сотен ручьев и соли на щеках тех, чью любовь беззаветную мягко прял, в мироздание вплетая. Аякс дитя буйных вод, и даже будучи человеком - он с водами един. Чайльд поёт океану песню о сражениях и крови, о долге и желании, о силе и амбициях грандиозных. Ему сидеть на месте тяжело - он сам - любовь к семье сильная, концентрированная, в абсолют возведенная - но мелодия смерти и войны влечёт за собою, зовет и очаровывает, об остальном приказывая забыть, лишь ей одной поклоняться. Чжунли помнит эту мелодию, помнит, как влекли  его смерть и сила, но следовать ей не может. В нем тысячи лет и горечь бессмертия узлом путаются - и этот узел обрастает новыми витками, запутывается сильно и туго - не разрезать, не распутать - пока единственным решением не оказывается отказ от всего и себя в том числе. Аякс все еще мурлычет океану песню, теперь это колыбельная, в которой мягкость звезд с сиянием снегов поблескивает, и в водах замерзших отражением разбитым пляшет. Океан ему вторит восторженно. «Чжунли-сяншэн» - в голосе мёд и патока пряностью крови отдает тяжело. Чжунли голову теряет, как в живую видит и сталь воды, и хищную улыбку. В Аяксе яркости, как в летнем саду, много, сильно, ослепляюще. Чжунли чувствует любовь ошеломляющую - такую же  - сотни лет в памяти золотом засвечены, драгоценными камнями инкрустированны. Чайльд голову кладет ему на плечо, улыбается хитростью волн и в океан - связь между создателем и детищем неразрывная - смотрит тоскливо. Он скучает, прошибает мыслью неожиданно и Чжунли чувствует ревность неконтролируемую, неверную, неправильную. Потому что он Аякса - сына хаоса и океана, дитя кровавых битв и райских садов - не уберег, а Чайльду он - обреченный, слабый бог - не нужен Все мысли тонут в щебете веселом о путешествии в Заоблачный Предел. Чайльд смеётся - взрыв фейерверка в самом сердце - и недовольно говорит о трусливости некоторых адептов, которые сбегают  от него со скоростью ветров весенних, вместо того, чтоб устроить побоище. Чжунли бы пожурить, закатить лекцию в несколько часов, что Адепты сильнее и опытнее человека, но искры сыпятся с Чайльда бешено, обжигая и маня. Чжунли лишь с мягкой улыбкой деланно удивляется, за руку берет, будто совсем случайно. А потом на глазах океана ворует драгоценное дитя в объятия, что крепче скал и теплее солнца. Аякс смехом заливается, в ответ прижимается, вести не позволяет даже в объятии. В Чжунли море нежности и счастья разливается, пока он керосином их неосознанно травит. Через несколько недель океан рычит и рыдает, рвётся сражаться и убивать. Чайльд Тарталья, как и планировал Моракс, освобождает Осиала.