Лисьи тропы

1793 год Земля покачивалась каждый раз, как ботинки ступали на берег. Нутро ходуном ходило, тело косилось вправо, голова влево — лисы к корабельным качкам не привыкшие, сколько бы посудин ни пришлось перевидать. Сегодня шатало не то от буйного моря, не то от пронырливого холода — йольский кот протаптывал дорожку к смене года. Оттого порт Хафнуна придавило снежной шубой. Билл её пнул носком, ноги в ботинках стыли — у всех, кроме него с сестрицей. Они закалённые, рёбра сковали жаром солнца, нездешнего. Того, что горячее. Нынешнее же походило на висящий в небе кусок льда. Соседние корабли покосились на свежее мясо мачтами. На суше поджидали ящики с провизией, оружием, порохом. Толпился люд, городская стража, солдаты в синих мундирах с остроконечными кожаными шлемами. Трюм вскрыли, опустили сходню. Матрос подпихивал вперёд, второй бил в колокол, чтоб оповестить о гостях. Новёхоньких жителях? Пленниках? Беженцах. Набралось со сто душ, пока путешествовали от порта к порту. Лисиц и фея потеснили в первый же месяц, во второй перестало хватать одеял, в третий места для одной руки, в последний они делили крошку хлеба на десятерых. Теперича, если верить капитану, еды больше станется. Главное, чтоб куда примкнуться нашлось — северная столица трещала по швам от невольных гостей со всех клочков земли, кроме Юга. В домах не хватало на всех комнатушек, кроватей подавно — нежить вместе с людьми спали куда упадут, латали единственную рубашонку, рыскали в поисках местечка, где дозволят туфли полировать богатеям за полсеребренника. Но всё же лучше, чем хорониться в лесу от солдат. Беглецы промаршировали дальше, огибая толпы портовых работяг, жён, встречающих их, стражников с револьверами на поясах — такого оружия Билл с Беверли на себе ещё не испытывали. Толпа шагала стройно, минуя оголившиеся деревья, долгую пустынную улицу, прилегающую к порту. Длинное здание из серого кирпича безучастно глядело сверху вниз, на крыше заместо шпиля, выпятив грудь, сидел медведь. Стэн запахнул плащ, пряча руки под мышками. Холод кусал их до красноты, цапал за нос, будто неугомонный задира. Стэнли приглушил сухой кашель стиснутыми зубами. Золотистые кудри превратились в серое воронье гнездо, теперь только сидеть да вытаскивать по пёрышку. Билл глянул на вырезанные буквы над громоздкими дверьми, пихнул в плечо: — Чего это значит? — Это здание, где принимают таких, как мы. — Фей поёжился от влажного языка ветра. Билл с прищуром глянул вверх, цокнул языком. — Всё ещё не понимаю, что за здание? — Почти как королевский дворец, но здесь обитает не король, а местные власти, которые подчиняются приказу короля. Билл кивнул, задирая голову, последний разок взглянуть на медведя. Стэн оглянулся — встретил только рассеянные лица, заслонившие его. На улице, как и в трюме, зазря рта не открывали. Стэн припомнил, как лис, недоверчиво поджав губы, спросил, откуда он столько знает о Севере, коли сам всю жизнь прожил в фейском лесу в Западных землях. Крылатый насупился, подбирая плед под спину, — знал, потому что попал в плен и там познакомился с вёльвой, северной колдуньей. Внутри здания ни вдохнуть, ни выдохнуть, потеряшек с кораблей набилось что сельди в бочке. Все засоленные потом и слезами. Билл перешагнул порог, окуная лицо в рыжеватый свет керосиновых ламп. Ещё одной диковинки. У потеряшек записывали имена, проверяли на вшей. Лис с этого смеялся — они проторчали в трюме размером с коробок от старой зимы до новой, если у кого и была какая хворь, то давно стала общей. Зала наполнилась вонью пота, гниющих зубов, чернил. Стены моргали на лисиц позолотой. Беверли сердито фыркнула, попытавшись высунуться из толпы — глянуть, редеет ли в начале. — Мы здесь навечно. — Пряди волос прилипли к щекам, лисица слизнула пот, сморщилась. Брат рыкнул в ответ: — Не нагнетай. Содрал кожу с губы, живот урчал побитой собакой, что попрошайничает еду у добросердечных путников. Остались бы они ещё — добросердечные. Все зачерствели, покрылись панцирем, не как у черепах, как у военного щита. Чтоб никто не проткнул калёным мечом, чтоб отталкивать тех, кто близко подбирается. Таким волю дай — залезут в кишки железом, а в сердце зубами. Биллово уж давно вырвали. Беверли покосилась на настенные часы, стрелки тяжело бухнули на числа, которые для неё были не больше чем бестолковые рисунки на такой же бестолковой, непонятной вещице. Нежить с людом расходились, кто в другие залы, кого выводили на улицу, кто оставался сидеть на скамье в тёмном углу. Стэн, Беверли и Билл подходили всё ближе к столу, оставалось переждать десяток. — Слушайте-слушайте! Эдди — чуть смуглый, хвостатый домовёнок вагатева, с глазами — кофейными зёрнами, прибыл на борт с южной стороны западных земель, поначалу помалкивал, посматривая на всех и вся зашуганным волчонком. Разговорился, когда лис протянул глотнуть чистой воды. — Они хотят отправить оставшихся в работные дома. Эдди потряхивало, словно он только выбрался из холодной воды, — голова мокрая, шею студит сквозняк, завтра заболит так, что не повернуть. Билл зыркнул исподлобья, будто щас же встряхнёт его, как упившегося, чтоб последние мозги в кучу собрал и не молол чепуху. — Не вопи, рассудок потерял? С чего они хотят отправить нас туда? — Нету больше мест, ночлеги пухнут. Я подслушал стражников. — Он отскочил подальше от двинувшейся очереди, следом дёрнул Беверли, та подошла вплотную, сторонясь уколовших спину взглядов. — Отсюда можно выйти? Эдди кивнул, бродя глазами меж тел. — Надо быстрее. Билл схватил Стэна за локоть, прибился к сестре плечом. Всё как Ричи предупреждал — сторонитесь работных домов, коли не хотите спать на голом камне или стереть кость на ноге цепью, а в награду получить лишь похлёбку с крысиным помётом. В подобные места отправляют не за началом новой жизни, а чтоб под ногами не вились да совесть свою сгладить. Вроде ж дали беднягам кров, свечи да работу. Только вот на медяки пучком специй не разживёшься и издохнешь от натуги раньше, чем от голода. Или откинешься от плети хозяев — Ричи говорил, они в работных домах злые, не хотят тебя принимать, но и отпускать не собираются. Полезли к выходу мимо обнимающейся нежити, стражей с ружьями наперевес. У выхода Беверли сжала руку брата покрепче — показалось, кости захрустели. Стражники у двери глянули исподлобья, один спросил, куда они собрались. Фей ответил: — Дышать нечем, воздуха вдохнуть. Стражник махнул головой: — Когда скажут, куда зашлют. У Эдди веки замаслились, Билл с Беверли повернулись на Стэна, мол: чего говорит-то? Он положил ладонь на сердце, чуть дрогнув голосом: — Просим, мы год были в пути, духота с ног валит. Стражник поглядел на грязные кудри да порванный ворот рубашки, прежде чем отошёл в сторону. — Живее. По щекам полоснуло морозом, забралось в ноздри, Стэн закашлялся — зима сегодня не бузила, но после горячечной давки отхлестала по голой коже. Билл вдохнул до жжения в глотке, серый камень с гладкими стёклами навис над ним, словно зверюга, придавившая к земле. Дома у северных из стали и камня, кицунэ таких не видали на родине. Рты пооткрывали, стоило сойти первый раз в северном порту. В ухо скрипнул снег, Эдди потёр покрасневший нос: — Теперь куда? Они же должны были нам кров дать и еду. Стэн заговорил с дрожащим тс-с-с, постукивая зубами. — А смогли выдать только плетей. Есть надежда, я слышал, как стража при входе переговаривалась о ночлежке неподалёку. Троица кивнула, снежинки медленно запорошили на голову медведя.

***

За запотевшими окнами мелькали размытые огоньки теней, деревянные двери потрескивали, вздрагивая от стужи. — Не-не, ночь один медяник, задаром не пускаем. Найдёте денег, тогда приходите. Сторожила, щетинистый и щуплый, из-за несоразмерного сюртука и нескольких воротников на плечах выглядел как шкаф на шатких ножках. Стэн втянул голову в плечи: — Где тут работу ищут? — К рынку идите, проситесь во все двери. — Голос писклявенький, как у крысы. Стэн отрывисто кивнул, силуэты за стеклом потихоньку рассеивались. Нежить поплелась мимо спешащих лошадей бурлящей, словно вязкое зелье, улицей. Близились сумерки, ноги шлёпали по подтаявшей каше, та пузырилась серо-коричневой пеной. Беверли поморщилась, когда рыхлая брага залилась в ботинок. — Прочь с дороги, бродяги. Мимо пронёсся мужик в вытянутой шляпе и зелёном пелерине. Билл на него шикнул, даже не понимая ни слова, — звучания хватило на то, чтобы выпустить когти. Ричи им наказал ещё в тоннелях — северных псин в столице нет, но тех, кто покусает, предостаточно. — Допросимся, чтобы нам уплатили за несколько часов работы, придём сюда к утру, успеем поспать пару часов. — Беверли накинула капюшон, волосы промокли от снега, капли воды стекали по лбу. Стэн раздул ноздри, пот на щеках смазал грязными пальцами. — Бредни, мы не найдём работу за вечер. — Меньше воздух сотрясай и больше шевели ногами. — Билл замесил грязь быстрее, брызгами помечая до колен, завидев толпящийся люд да вывески с рисунками рыбин и колбас.

***

Спустя время зуб на зуб уже не попадает, за шиворотом мокро и слякотно, пальцы с трудом нащупывают угол плаща, чтобы запахнуть трясущуюся грудь. Когда промозглый ветер ввинчивается в уши — Стэн зажимает голову в тиски. Мелкие колышки льда наискось хлещут по крышам, словно плети. Билл сжимает трущиеся друг об друга челюсти. За вечер их успел согнать с порога мясник, приняв за бродяг, после ткнул метлой гончар, перед носом закрыл дверь сапожник. Каждый бурчал вслед что-то на своём, Билл с Беверли морщились на твёрдые буквы, словно изо рта доносились не слова, а щёлканье железа. Стэн говорил держать себя в руках и что он обязательно научит их основам языка, после того как они выберутся с улицы. Эдди добавил, что у него получится лучше, ведь Стэну все знания достались задаром. Феи ведали всеми языками, знакомыми люду. Лисы же выучили западные словечки ещё в детстве, чтобы понимать моряков, прибывших на их остров. Доучивали его уже на чужой земле, прячя чужестранный говорок, словно контрабанду. — Буря крепнет, мы на улице до смерти замёрзнем. — Стэн остановился, сбил налипший на штаны снег. Улица скрипела колёсами карет да распахивающимися дверьми, петли которых визжали, что ведьмы, пугающие крестьян. — З-ря я вам с-сказал. Д-ва-в-вайте вернёмся… — Эдди склонился над мысками ботинок, завыл, силясь подогнуть большие пальцы ног, — глядишь, уже отморозил. — Возвращайся. Я не собираюсь сдавать себя в рабство. — Билл собрал влагу с уголков рта, хмуро глянул на детвору, что бежала поперёк улицы к светящимся окнам, объятым узорами. — Надо найти какой-нибудь бесхозный амбар. Разведём костёр, до утра протянем. — Беверли потёрла плечи. Выпрямилась. Впереди её ждали пересечения да оставленный на обочинах мусор, припорошенный снегом. Люди бегали от здания к зданию, вперёд и назад, в разноцветных меховых горжетках, раскидистых шляпах, длинных шарфах. Одеяниях, незнакомых ни Востоку, ни Западу. — Вы разве не можете здесь его разжечь? — Эдди опустился на корточки, сжался, словно ёж, в клубок. — Ворожить при людях не станем. Те быстро наточат клинки, чтоб срубить ушастые головы. Повесить на свои заборы, словно бриллианты на корону, — гляди, каков я. Сильный, статный, двумя лисьими шубами согреваюсь ночами. — Они привыкли. Здесь таких, как мы, хватит на вторую столицу. Стэну об этом не судить, пускай до крыльев охотников навалом, как за любой нежитью, токмо заморским деликатесом они не считались. — Не станем. Где безлюдно. Билл своей меховой подкладкой дорожил. Зимы впереди лютые, аки волки. Стэн на волю выпустил облако пара, перечить не стал. — Я спрошу про пустующие дома, надо только поймать кого. Через квартал поймал женщину с круглыми бусами на жилистой шее, сливовыми толстыми губами и чёрной-чёрной мушкой под носом. Женщина сказала ступать к Переулку Чудес, дальше направо, завернуть за бар «Золотые свиньи». Через два дома из красного кирпича начнутся трущобы. Она сбила снежные комья со шляпы, кинув напоследок, будто кость сторожевой твари: — Лучше побродите всю ночь, лёжа замёрзнете. Она ушла, махнув пухлой юбкой. Буря погнала прочь, как и следует с бродяжками. Они прибивались к оранжевым окнам, сбегали вниз. Двор Чудес оказался безмолвным и вовсе не чудесатым: деревянные ставни плотно закрыты, входы заперты, подпёртые новорождёнными сугробами. Дорога проваливалась, обжигая мокрыми языками кожу, уводила от пробивающихся сквозь ставни огоньков свечей к покосившимся лачужкам с поломанными зубьями, провалившимися порогами, дырами в крышах, мёрзнущими и дрожащими. Билл остановился, грязь чавкнула, будто болотная низина, — обглодает кости без остатка. — Сюда давайте. Дом глядел на них, как чудовище из легенд, какими детвору стращают перед сном. Зато дверь крепче, чем у сородичей. Внутри пусто, видно, всё вынесла вороватая детвора, также искавшая ночлег. Украли себе в сшитые наспех лачуги, чтоб погреться. Сели на худую землю да развели костёр, чтобы не окоченеть. Огонь дрогнул под хрипотой ветра, осветил столпившиеся кругом лица. Эдди закашлялся, капли с волос упали на вымокшие колени. Стэн топорщил крылья, те мелко подрагивали, вяло опадая на спину. Беверли отодрала от шеи обросшие инеем пряди, зло шмыгая носом. Билл поскрёб по полу, мерно пропитывающемуся влагой от тающего с плащей снега. Выдохнул, пламя окрепло, как повзрослевший юноша — станет теперь солдатом, отправится защищать свою землю от зла. Насиловать женщин, похищать детей, убивать мужей. Круг стеснился. Огонь проглотил меньшего брата, разрастаясь и освещая поломанные стулья с голыми стенами. Снаружи завыло, протиснулось сквозь щели, надкусило оранжевую маковку да полетело к дыре в соседней стене. Пламя лишь шелохнулось да теплее поцеловало задубевшие пальцы. — Нам не надо спать, а то погаснет. — В горле хрипануло, Билл сцедил слизь. Проглотил. Беверли зажмурилась на коснувшиеся ягодиц доски. Эдди плотнее укутался в плащ — в Западных лесах толстый, обогревающий, а здесь прозрачный, словно ночная рубашка, — кротко кивнул. Стэн переминался с колена на колено, потёр ладони с ш-ш-урх, ш-ш-шурх. Сухие. — Нам всем не надо. Нельзя на морозе, даже с огнём. Билл хмыкнул. Снаружи вновь гулко завыло.

***

Утром они выползают на негнущихся ногах — заледеневшие, влажные, словно пасть болотного мертвеца. Билл бы сейчас предпочёл их, нежели уставшее солнце да грязь с расколотыми кусками льдин. Эдди дыбит спину, будто кошка. Стэн стряхивает с крыльев белую насыпь. Пальцы смыкаются на выбеленных позвонках, Билл хрустит шеей. Чувство, что все его мышцы окостенели, весь пыл выгорел, моложавая маска тоже скоро сползёт на колени, являя иссохшего старика. С клеткой ребёр, выпирающих из-под обрюзгшей кожи. Он будет стоять на обочине дороги, умоляя о милостыни Милости У проносящихся мимо прохожих. Билл стряхивает видение, словно пепел с головы, шея отзывается болью. Беверли счёсывает грязь с переносицы: — Нам нужно умыться, пусть видят нас чистыми, тогда и работу захотят дать сильнее. Меньше захотят огреть веником, вылить помойное ведро. Чем там ещё с вредителями борются в здешних широтах? Пулями. — Где только? — Эдди заговорил сипло, быть может, за ночь простыл. — За мной, я видел корыто у одной из лавок, надеюсь, воду ещё не выплеснули. — Стэн ступил вперёд, чуть завалившись на левый бок, ноги затекли, поскрипывали. — В пути заодно согреемся. — Билл накинул на макушку капюшон.

***

Двери поскрипывают, звенят колокольчиками, лисицы дёргаются на шум, словно на хлопок выстрела. Эдди говорит, что эти колокольчики сделали специально, чтобы хозяева знали, когда в лавку пришёл посетитель. На вопрос Беверли, откуда он знает, жмёт плечами: рассказали. Они минули развешанные одежды, замёрзшие скопы сена, вывеску с женским сапожком. Рядом с заколоченным домом вода набралась в корыто. Билл зачерпнул первым, шипя на задубевшие пальцы. Принялся растирать по лицу, слипшимся волосам, поддел грязь из-под ногтей. Остальные стискивали челюсти, смывая грязь за ушами. После отправились по вчерашнему маршруту, собирая безразличные, изредка косые взгляды прохожих. Снег скрипел, вторил петлям, колёсам карет. Те чёрные, с вырезанным плющом вдоль дверей. Кучер одной из таких давит добродушную улыбку из-под аккуратно подстриженных усов. Беверли отворачивается, вцепляясь в колючий угол плаща. Здания расступаются, высокие, непреклонные. Билл тормошит Эдди под локоть: — Что это? Тот встаёт на носочки, рассмотреть надпись на висящей на цепях табличке. — Это городская баня. Поджидает на углу, там, где её не заприметили вчера, между жилых домов, откуда выливались крики, лай собак и содержимое ночных горшков. Крыльцо тихое, передние окна заколочены. Билл подбегает заглянуть, сестра с остальными подтягиваются следом, пускай Стэн бормочет, что это пустая трата времени. Билл встаёт на деревянный ящик, под ногтями покалывает, словно вот-вот покажутся когти. Будто сейчас вопьются в родную землю. Кицунэ ведь помнит, что дома сэнто были деревянными невысокими домиками, где во внутреннем дворике поживал пруд с карпами кои, а в купальню, после того как омоешь телеса, забираешься через низкую дверцу. Внутри пахнет свечами, кедровыми опилками и специями, темнота обволакивает, прячет небольшое окошко. А вода в ванне горячая, наполняет грудь белым паром и лоб слезит на пухлые капли пота. Здесь же их ждал высокий сруб, хранящий на себе отпечатки маслянистых ладоней, свежих дров, припрятанных в глубине, запаха лошадиной шерсти, потирающей бока об стены, пока ждут извозчика. Под крышей балкон, прикрытый шапкой тени. Внутри видать скамьи, возвышающиеся над полом, угол печи. — Пойдёмте, она тут просто простаивает. Здесь не жил даже красный аканамэ, слизывающий застоявшуюся грязь. Билл сжал ладонь на банном боку — шершавый, подарит занозу вместо чистых волос. Лис бы сейчас многое отдал, чтобы помыть свои. Оказаться среди пахучих масел, плеска воды, когда опускаешься в ванну, того, как сонно танцуют отблески свечей на разрисованных горными цепями стенах. Кицунэ отступил назад. Беверли ждала в нескольких шагах, посматривая с горечью на его дырявую рубаху. С той же горечью протягивая руку. Билл сжал её вслед за прорезавшимися клыками. Ладонь на ощупь — тяжёлая глыба льда.