Лисьи тропы

1793 год. Они на отшибе просыпаются в заброшенном соломенном доме. Бегут, петляя меж незнакомых улиц, хватают у сапожника воск и щётки. Натирают остроносые сапоги женщин, грязные ботинки мужчин. Прячут треть бронзовика. Просыпаются в амбаре добродушных фермеров, пустивших «бедных сироток погреться», укрыться обледеневшим сеном. Продираются сквозь толпы людей, глотая пылинки пурги. Стучатся в лавку с овощами и фруктами, таскают ящики и раскладывают товар за четверть бронзовика. Просыпаются на скамье, толкаются в набухающей очереди к колодцу. Счищают снег с крыльца за полмедяка. Бродят по городу ночь, спешат на рассвете к лавке старьёвщика, он говорит запрячь ему лошадь и протягивает один медяк. Ночуют в опустевшей лачуге, пока её стены гнёт буря. Плетутся по петляющей улочке, стараясь не думать о едком запахе свежих плюшек из окна пекарни. — Нам же хватит поспать в тех ящиках, о которых ты говорил? — Билл стряхивает льдинку с носка ботинка. Поворачивается к Стэну — высокому, тонкому, кудрявому. Откликается на прокравшуюся мысль, словно солнечные лучи сквозь ставни, — несмотря на то, что Ричи был той ещё костлявой каланчой с пучками петрушки на башке, со Стэном они совсем не похожи. Внешне оттого, что разной породы, а внутренне… да поэтому же. Стэн сглатывает трель зубов, крылья зябко жмутся к спине под плащом: — В гробах. Да, хватит. Билл хмыкает. Эти ящики вытянутые, с треугольной формой, куда ложатся головой. Стэн рассказывал, что впредь люди, особенно живущие в больших городах, полных пыхтящих домов — фабрик, — хоронятся в них, а не на лодках или курганах. «У северян ещё до войны завелись новые порядки» Билл буркнул: «Шмарядки» Натягивая капюшон до носа. Сейчас топтал грязную наледь, раздумывая о том, зачем заковывать себя посмертно в тесный ящик. Ричи бы, наверное, ответил: «Чтоб обратно не выбирались». Эдди согнулся пополам. — Больше не могу идти. Беверли прихватила под локоть, поднимая аккуратно и медленно. — Давай, нам надо потерпеть до ночи, а пока попробуем ещё чего-нибудь подзаработать. Эдди простонал: — Мне нужно передохнуть, пожалуйста, хотя бы немного. Билл шикнул, добавляя сквозь зубы: — Тебе же по службе положено быть выносливым. Хлопья снега облепили голову, таяли, смачивая лицо слюнявой прохладой. — Я домовой, а не скаковая лошадь, — Эдди подал голос, не разгибаясь, переступил с одной затёкшей ноги на другую. — И правда, они не умеют ныть. Билл шикал, зыркал, огрызался на Эдди при каждом заунывном причитании и выдохе о том, что он больше не может двигаться. Беверли поначалу глазом не вела, а затем начала одёргивать: «Ты не помогаешь». Билл думал, что медленный и хилый вагатева не помогает им больше. — Билл, хватит, оставь его. Эдди просто устал. — Беверли кольнула в бок долгим взглядом. Сердитым, но вдумчивым. Разбирающим братские тайные сундучки, набитые листьями да сломанными побрякушками. Гляди, ничего не осталось. Билл всплеснул руками: — Ох, очень рад за него, мы все устали. Стэн потёр ладони. — Именно поэтому ссоры сейчас ни к чему, они только зря тратят силы, — спокойно и медленно, будто он объяснял правила поведения в обществе двум неугомонным детям. Один из них — тот, что построптивее, — отвернулся, бормоча на родном языке «Каттэ ни сиро». Хотелось схватить Эдди за шкварник да поволочь по рыхлой жиже у них под ногами. Стэн добавил, прокашлявшись: — Давайте немного отдохнём здесь и пойдём искать, у кого ещё подработать. Снежинки кружили, словно вороньё. Поджидали, когда мясные мешки перестанут двигаться, чтоб склевать поскорее. Беверли поёжилась. Веки тяжело нависали, заставляя глаза то и дело слипаться. Мимо пронеслась ребятня, разодетая, словно ожившие кочаны капусты. Билл углядел, что щёки у них пухлые, розовые и блестящие. Шапки скатываются на лбы, а рукавицы вымокли в снегу. Ребятня побежала дальше, бросаясь снежками и хохоча. Билл зажмурился на поцелуй острого ветра. Как же славно когда-то было жить без снега.

***

Они ютились на скамье возле забытой бани. С порога гончарной мастерской погнали метёлкой, равно как и ещё с нескольких. Потому Стэн предложил тихонько дождаться вечера, заодно почесать языками, чтоб развеять скуку. Первая мысль лисицам приглянулась больше, нежели вторая. Билл шмыгнул носом, ёрзая на холодном дереве: — Ты предложил поговорить, ты и рассказывай первым. Эдди ухмыльнулся: — По-моему, Биллу не очень нравится разговаривать. Билл обернулся, кривя гримасу: — По-моему, тебя никто не спрашивал. Беверли вклинилась: — По-моему, вам обоим нужно помолчать. Они отвернулись в разные стороны. Стэн долго всматривался в Биллов насупленный профиль, будто хотел сказать ему что-то важное — нужное, — но лишь выдохнул размеренным тоном: — Необязательно рассказывать о прошлом. Можно ограничиться самыми приятными воспоминаниями. Лисицы переглянулись. Эдди шумно сглотнул. Стэн заговорил громче: — Я могу начать. Когда я жил в западных лесах, у меня было много сестёр, я среди них был единственным мальчиком, к тому же одним из младших, поэтому они вечно подтрунивали надо мной. — Он улыбнулся, будто его сёстры сейчас стояли перед ним, облачившись в лоскутки памяти, оставшиеся далеко за морями. — Знаете, если у вас много детей в семье, то каждый хочет доказать, что он лучший, вот и мои сёстры постоянно хотели. Но в догонялках у них не было и малейшего шанса меня победить. Губы Беверли дрогнули в мимолётной улыбке. — Мы строили дома на высоких деревьях. Когда собирались играть, то вылетали за дверь, толкаясь и споря обо всём на свете, но особенно о том, кто сегодня победит. Каждая из сестёр была уверена, что это будет она. Ветер свистел в ушах, крылья трепетали, и сердце подпрыгивало к самому горлу, когда Стэн пробирался сквозь проворные ветви, норовящие схватить. Смех отскакивал от листьев, подгоняя вперёд. В лесу пахло хвоей, молодыми ростками пихт, пробивающимися сквозь землю. — Я всегда побеждал. Сёстры говорили, что больше никогда не будут соревноваться со мной, но затем выходили вновь, обещая на сей раз точно меня обогнать. Стэн летал с дерева на дерево, дразнясь, как он ловко вертится в воздухе. Улыбка растягивалась до ушей, от хохота болел живот. — Обычно вечером, после игры, я гонялся за светлячками, приносил их сёстрам, чтобы они не расстраивались. Стэн поглядел на товарищей. Тоска, не грызущая, а нежная, ещё тёплая, как ускользающий весенний вечер перед холодами, осела ему на плечи. Прикрыл место в душе, где он видит живых сестёр последний раз. — Буду рад, если кто-то продолжит. — Стэн задел Эдди коленом. Тот поднял голову, согнул короткие ноги, доставшиеся всем вагатева, и тихо заговорил: — Мы с родителями служили одной семье в южной части западных земель. Все вагатева живут с людьми и помогают по дому, поэтому-то нас и называют домовыми. Те люди были добрыми, и у нас с ними всегда хватало весёлых моментов. Вот моя мама всегда ругала хозяйку за то, что та любила есть печенье в постели. Он замолк, прикрыв большие — большущие, на вкус Билла, — карие глаза. — Но было одно особенное событие, вернее, оно житейское, конечно, но мне очень нравилось. Билл потёр веки, раздражённо цокнув: — Ну, говори уже, пока мы не постарели. Эдди нахмурился, будто его накормили лимонными дольками. К Биллу не повернулся. — Мне нравилось печь. Пироги с вишней, булочки, хлеб. Пироги получались особенно хорошо, не у меня, но у моей мамы. Эдди замешивал тесто под воркотню чайника, его мама София — невысокая и полная женщина с железным нравом — разогревала каменную печь, измазанную сажей так, что уже не ототрёшь. — Мы потом садились все вместе и ели пирог. Мама всегда говорила, что я не умею есть не чавкая. — Эдди сгорбился, пряча под плащ запах трав, кисловатый вкус вишни на языке и то, как пар от кружки плыл к самому потолку. Билл уставился в сторону улицы — толпа развеялась, оставив на память пару человек, бегущих спрятаться от мороза, спешащих обнять детей и крепко поцеловать мужа в щёку. — Не хочу ничего рассказывать. — Он положил голову на ладони. Воспоминания спрятались, словно тараканы, потревоженные светом. Стэн глянул на Беверли, она покачала головой. — Я бы просто посидела в тишине. Стэн ответил кивком. Запрокинул голову к занесённой снегом крыше. Солнце катилось к закату.

***

Стража поглядывала на их грязные лица подбоченившись, придерживая рукояти маленьких ружей — револьверов, если верить Стэну. Он сказал что-то на ихнем наречии и махнул: «Идёмте». Дверь амбара тяжело отворилась. Билл скривился, будто раскусил горькую крупинку перца. Смрад осел на шею вместе со скрипом петель. Гробы стояли один за другим, вмещая тряпьё на замёрзших костях. Казалось, очнувшиеся покойники занимают всю комнату — все как на подбор, от мала до велика: женщины, ребятня, мужичьё, старики, нежить, которой велели карабкаться до свободных ящиков. Эдди вжал голову в плечи, перешагивал, неловко посматривая вперёд, лишь бы не цепляться ни за кого взглядом. Билл шагал следом, хмуро подмечал гнилые доски и серые лица женщин с кричащими младенцами. Беверли со Стэном молча шли позади. Эдди ойкнул: «Простите», наступив на ногу мужика, занявшего ящик целиком. Тот встрепенулся, прорычав прокуренным голосом: — Смотри куда прёшь, щегол. Эдди вздрогнул, врос в землю. Мужик окликнул снова: — Ты глухой, что ли? Извиняйся. Билл перешагнул через гроб мужика, становясь прямо за Эдди в пустом ящике. Смысл слов не давался лисице в лапы, но гримаса на коцанной роже говорила вполне ясно. Эдди вздрогнул снова, пролепетав: — Простите ещё раз. Двинулся на следующее свободное место, съёжившись, будто мышонок перед голодным удавом. Билл скривил рот: — Бла́герд. Мужик перевалился в его сторону: — Чего ты вякнул? Думаешь, я на западном не разговариваю? Да я в тех лесах всю жизнь прожил. Он вскочил на ноги, заслоняя широченными плечами Беверли и Стэна, остановившихся за несколько гробов с выглянувшими из-под шарфов старухами. Билл упёр ладонь мужику в грудь — крепкая и плотная. Кицунэ бы с удовольствием просунул сквозь неё руку, вырывая сердце. — Если хочешь прожить в здешних, то лучше закрой пасть и сядь. Или пошёл бы коротким путём — выколол когтями глаза да всадил бы нож в глотку. Эдди пропищал откуда-то далеко, куда кицунэ не собирался добираться: — Стой, Билл, не надо. Мужик придвинулся: — Вот же мелкая тварь. Он был бритоголовый, с квадратной челюстью, обтянутой щетиной. Билл задышал часто и глубоко, вспоминая каждого солдафона в чёрной форме, которого ему посчастливилось прикончить. Лис чуял в удушливом поте, запахе масла от жилета — мужик был из их породы, — отбирал то, что ему не принадлежало, и ненавидел то, что на него не похоже. Лысина всего лишь подчёркивала внутреннее уродство. Мужик замахнулся, Билл нырнул под кулак, обхватил за талию и кинул тушу на пустые гробы. Те затрещали, по одному поползла ленивая трещина. Лысый заморгал, переваливаясь на бок, притихая и уменьшаясь, словно его присыпали феской пыльцой. Он уставился Биллу в лицу, зарычав, словно бешеная собака: — Нежить! Билл оголил зубы, готовый броситься, вцепиться что есть сил. Разорвать. Как и половину этого жалкого амбара. Беверли подбежала, ударяя бритоголового по рёбрам, Стэн навалился на него, хватая за руки. Беверли схватила ноги. Билл подскочил, ударил кулаком в лицо, струйка крови побежала с кривой переносицы. Эдди дёрнул на себя, завидев приближающую стражу. Та схватила, грозя кинжалами и заламывая руки, Билл ударился о плотный мундир, перед тем как его попытались усмирить кулаком в щёку. Лис взвился, почти грозя клыками, но крик Беверли взрезал жажду расплаты: — Билл, прекрати! Мужик остался лежать в гробу, вопя, что найдёт их. Стэна повели первым. Эдди шипел на тугую хватку. Беверли дёрнулась от притиснувшегося стража, затем притихла. Билл осел в руках, волоча ноги вслед за высокими сапогами. Зарычал, раскаляя алые радужки, когда подбородком ударился об лёд. Стражник с рыжей бородой рявкнул: — Убирайтесь отсюда, чтоб мы больше вас здесь не видели! Двери захлопнулись, сгоняя ледяную стружку с макушки. Эдди поднялся, забирая с земли лоскут ткани, заменяющий ему шарф. — Что ты натворил? Ты… ты сумасшедший. Как же это было глупо! Билл двинулся к нему, словно выпущенная стрела. — Тебя защищал, но ты прав, это было глупо, и больше этого не повторится, пусть тебя в следующий раз от души по земле валяют. — Билл отпихнул его. От толчка Эдди заскользил, едва не завалившись набок. Беверли встала между ними, выдыхая клубы белого пара. — Хватит! Всё уже случилось, ваши разбитые морды ничего не исправят. Эдди зашёл ей за спину, словно прячась матери под юбку, Билл выплюнул: — Ты в одиночку ни на что неспособен. Развернулся к Стэну. Тот похлопал по плечу, собираясь что-то шепнуть, но Билл скинул ладонь. Стэн втянул воздух носом: — Пойдёмте подальше отсюда.

***

Шаги иногда скрипели, то чавкали, то затихали, будто все вчетвером оглохли. Стэн, ещё прижатый к стенам корабля, объявил, что скоро вновь сменится год, — подслушал у матросов. Билл вспомнил об этом, учуяв запах мяса и углядев между домами ребятню с еловыми лапами в руках. Ещё припомнил, как фей обмолвился, что Йоль потихоньку себя изживает. «Люди теперь верят больше в машины, нежели в чудеса». Билл же больше верил, что, коли пустился в бега, больше никогда не остановишься. Сквозь вонь мяса он почуял вкус сладостей, голосок Минори. Дома год сменялся в начале весны, приносил зелёные листья к порогу, запах цветущей сакуры, гул ярмарки, голоса друзей, наконец нашедших Акико и Рэйдена в толпе. Билл едва не споткнулся о глыбу льда. Прикусил на кончике языка чужие имена. Дома и первые шаги праздника исчезли, как и свет керосиновых фонарей. Билл шесть лет назад мечтал, как будет провожать год вместе с Патриком, а Беверли бурчать о его влюбчивости, ковыряя угощения вилкой. Теперь же ему хотелось одного — лечь, где теплее. Они доковыляли до места, где бродяги разожгли костёр. Перешёптывались о том, кто откуда, Билл различал западное наречие, на другое, твёрже и холоднее, не обращал внимания. Родного так и не услышал. Он попытался приблизиться, но толпа сгустилась, навострив локти. Тогда вчетвером приютились за огрызком деревянного забора. Снег заскрипел под задницей, знакомо пропитал штаны и плащи. Эдди вжал колени в грудь, нахохлился что есть мочи. Стэн прикрыл его и Билла крыльями от ссыпавшегося с головы забора снега. Сказал Беверли подсесть ближе. Она спрятала свои и Билловы пальцы под растянутый рукав. Напротив тихо баюкал свою несуществующую ногу мужик с кустистой бородой. Он покачивал своё бедро, наглаживая пустое место от колена. Костёр за их спинами похрустывал громче его слов. Эдди заплакал, утыкаясь Стэну в плечо. Беверли замерла, стараясь отогнать мелодичное бормотание запахом травяного чая и Бабушкой, сидящей на крыльце. Тем, как она зовёт её, предлагая посидеть с ней, послушать, как ветер шуршит в саду. Билл обернулся. Сквозь щель забора блестело пламя — оранжевое, как тыква. Задевало кончиками воспоминания о тающих свечах и дымящих пучках полыни. Шерстяных носках, в которые Билл забирался, выглянув из-под одеяла. По ночам крался в чужую кровать, пододвигая развалившуюся кошку. Билл закрыл голову капюшоном, хлопья снега, медлительные и мокрые, приземлялись на макушку и плечи, словно на крышу старого дома. Билл сжался, будто замёрзший воробей, уткнулся носом в колени. Огонёк в груди сонно телепался, лиса свернулась, пряча морду за хвостами. Бродяга баюкал обрубок ноги. Билл закрыл глаза, раздумывая, замёрзнет ли сегодня насмерть.