Какой, к чёрту, торт, Рустам?

А весёлые баллады мне даются всё

сложней

SQWOZ BAB – ПЕРСОНАЖ (СЕРЫЕ

ДОМА)

Усёк одно — ты мой крест,

Хоть и понимаю, что ты однажды уйдёшь

Oxxxymiron – Девочка пиздец

Почему говорим мы так много, а молчим,

к сожалению, мало;

Почему те эмоции, разум взяли всё-таки

над нами верх?

И потерянным быть печально, сколько б

об этом людей не писало –

Это просто нюанс или казус, или просто

особенный грех.

Мы молчим, потому что мы знаем.

Говорим, потому что хотим.

Мы теряем, мы не уследили, или же не

считали своим.

Говорите в открытую, люди – кому

отдана ваша душа.

Не теряйте друг друга, как вещи! Не

теряйте себя никогда!

Найтивыход – не теряй меня никогда

***

      Эмир всегда не знал что говорить и что делать. Всю жизнь имея статус "сраного умного" и просто волоча его за собой, он привык, что все уже подстроились под этот факт. Ты просто есть, ты вроде как умный, тебе верят, за тобой идут, тебя слушают, и не всегда важно слушать в ответ. Ты привык, что всё случается без тебя, и ты не очень-то и нужен. Но когда всё шло наоборот, было тревожно.       Тревожно было в детстве при падении с велосипеда на полной скорости на битое стекло.       Тревожно было на последнем звонке под гнусными, оскверняющими взглядами забирать свою золотую медаль.       Тревожно было произносить слова об уходе из дома своей маме.       Но тревожнее всего было слышать от других людей слишком важные для них фразы.

"Я беременна".

От Светы пару лет назад.

"Я решила забрать у него Платона.

Ты же не против того, что он будет жить с нами?"

От неё же.

"Я люблю тебя".

От Рустама той осенью в пьяном состоянии на дне его рождения и позже, уже на трезвую голову, на работе, на кухне, на кровати, в парке, лифте, кафе, в осточертевшей "Пятёрочке" около дома и на коленях в слезах.

"Я не вывезу без тебя".

От Рустама на.., а так ли это теперь важно, где это было?

Важно лишь то, что это было.

***

– Я не знаю, может быть, это и правильно. А может и нет. Я, если честно, нихуя уже не знаю, а не понимаю и тем более, – Эмир провёл пальцем по мокрому круглому следу из-под стакана, что остался на блестящих цветах клеёнки; ручеёк влаги потянулся вслед за пальцем, стёк по столешнице вниз. – Мир, – Рустам, что сидел напротив подлил в чужой стакан пива прямо из своей бутылки, – расслабься, дай время вам обоим, может быть, всё ещё не настолько плохо. – Всё в полной пизде! Четыре месяца уже прошло, – Кашоков начал стремительно опускать голову, собираясь ощутимо соприкоснуться ею о дерево, но лицо почувствовало лишь сухую тёплую ладонь, тогда Эмир прошёлся влажным поцелуем по центру этой ладони, на что сверху слабо засмеялись, – всё ты обо мне знаешь. – А по-другому и быть не может. – И то верно, – Эмир повернул голову вбок, всё также оставаясь на руке Рустама.

***

      Длинные худые пальцы, зарывались в короткий ёжик волос, аккуратно потирали виски. Немного грубыми, мозолистыми подушечками массировали кожу головы. Сознание Эмира растворялось от этих прикосновений. Усталость, накопленная за всю неделю, решила навалиться именно сейчас, мужчина широко зевал, пытаясь не уснуть прямо за столом, но руки Рустама были такими осторожными, нежными, расслабляющими, что хотелось наконец-то поддаться этой лёгкой дрёме. – Мир, там к тебе. – М? – Кашоков сонно приподнялся над столом, рассматривая не менее сонного Рустама с побелевшей от недостатка крови рукой. Саидахмедов дёрнул подбородком куда-то вглубь коридора, за спину Эмира. Мужчина обернулся так резко, что прохрустели ось с атлантом. – Пап, я не могу уснуть, ляг со мной. – Да, конечно, сейчас, – Кашоков подскочил со стула, путаясь в ногах Рустама, переплетенными с его собственными. – Твою мать! – почти шёпотом от Эмира. – Люблю тебя, – Кашоков от этих слов смущённо улыбнулся, – а тебя ещё больше, – Рустам заглянул за спину мужчины и отсалютовал бутылкой ребёнку. Девочка сделала пару шагов назад. – Пойдём, Селин. Дочитаем сегодня с тобой ту книжку, да? – с напускной задорностью, засыпая вопросами дочь, повёл её в комнату. – А ты меня? – в глухую пустоту кухни, стягивая уголок губ в недовольную однобокую ухмылку.

***

– Эта борозда и теперь видна. Кругом её пашут, а борозды не трогают; а кто не знает, от чего эта борозда, – называют её...– на центр страницы опустилась детская ручка с зажатым в кулачке ухом игрушечного щенка, – что случилось? Не интересно? Если хочешь, то можем что-то другое почитать.       Зашелестели страницы в попытке перевернуться на другую сказку, но ладошка всё ещё мешала это сделать. Эмир с лёгким недопониманием улыбнулся. – Пап. – Что? – Пап, а Рустам теперь с нами жить будет? – Ну да.., пока что поживёт с нами. А тебе он не нравится? – Нет, он классный и весёлый, и добрый, и играет со мной, когда тебя нет, а ещё он высокий – на спине прикольно кататься, но... – Но? – Рустам приехал к нам из-за того, что мама ушла? Или она ушла из-за того, что дома Рустам? Она сама ушла, или он её выгнал? – улыбка Эмира выпрямилась, глаза остекленели, в дверях детской промелькнула высокая тень, что возвращалась на кухню. – Понимаешь, дорогая...

"Мне не нужен этот ребёнок. Ты! Ты его

хотел, ты и оставайся с ней. Я заберу

своего сына и не допущу того, чтобы вы

с ним виделись. С этого момента судьба

девочки меня не волнует. Аб-со-лют-но"

***

      Эмир лежал на кровати, скупо пережёвывая где-то внутри засохшие слёзы. Поздний вечер давил на всё тело, прижимая к горячей, влажной от пота простыни, мужчина перевернулся, спиной касаясь спины Рустама. Эмира било жаром. Начиная с голых стоп и заканчивая подбородком, что отбивал кадриль. Глаза болели, горло рвало, жар не отступал.       Жарко. Эмир окончательно запутался.       Сухо. Эмир окончательно смирился.       Тревожно. Эмир окончательно...       Кашоков потёрся щекой о подушку, из-под дрожащих век к такому же дрожащему подбородку побежали тёплые слёзы. Рустам за спиной спал, и чтобы не разбудить его, Эмир не пошёл курить. Рустам дышал ровно, мирно, чуть посапывая. Эмир дышал глубоко, пытаясь уйти в беспокойный, но всё же хоть в какой-то сон. Его трясло, перед лицом звуком мелькали картинки прошедшего дня, Эмира тошнило; где-то внутри, под теменной костью, накручивая проволоку сомнений и неуверенности, разрывалась криком апатия. Эмир выдохнул, ударяясь спиной о позвонки Рустама. Усталость уже казалось материализовалась, простреливая скользкой острой болью голову насквозь, входя в череп где-то под третьим веком, пригвоздив голову к подушке.       Эмир заснёт, сдёргивая на себя затхлый воздух душного помещения, заполняя им своё тело.       Эмиру будет хорошо и спокойно. Он впервые за столько дней будет спать. Кашоков сдвинется вперёд по кровати, сонно, беспомощно поскуливая.

И тогда Рустам откроет глаза.

***

      Наутро всё было так же хорошо. Эмир просыпался и был абсолютно спокоен, он был накрыт тяжёлым тёплым одеялом, хотя засыпал под тонкой простынкой. Из соседней комнаты слышались тихие звуки хриплого баритона и звонкий детский смех, что безуспешно пытались сдержать. Было спокойно. Уютно. Было по-семейному.

Семья.

***

      Рустам с ребёнком на руках зашёл в квартиру, девочка увлечённо обводила пальчиком контур ласточки на футболке. Саидахмедов опустил Селину на пол, аккуратно отцепляя её от своей одежды. – Иди, покажи-ка папе подарок, – мужчина протянул девочке самодельную открытку, сделанную Селиной в детском саду. – Да! – девочка схватила картонку с аппликацией синего осьминога, – Папа! Папа Смотри! Смотри! – Крики слышались уже из комнаты Эмира.       Рустам разулся, отпихивая кеды в самый угол прихожей, наклонился к тумбочке, намереваясь закинуть в неё ключи от машины, но как только он открыл её, то впал в ступор. На фанерном дне, среди парочки пустых зажигалок, бахил, клубков старых проводов, пропуска на какое-то мероприятие и упаковки презервативов лежало обручальное кольцо; мужчина внимательно осмотрел его, прокрутил на кончике указательного пальца и кинул в кучу барахла вместе с ключами, закрыл ящик, прошёл в комнату. – Вот, а это мы с дядей Рустамом сделали вместе, – девочка сидела на коленях Эмира и пыталась объяснить ему, что же она изобразила. Кашоков улыбался, ямочки на его щеках, то разглаживались, то вновь проявлялись. Он был полностью поглощен беседой, но сразу обратил своё внимание на вошедшего в комнату. – И что же тебе помог сделать дядя Рустам? – Он рыбок нарисовал. Вот эту и эту, а эту я сама нарисовала. – Ну это сразу видно, она самая красивая. – Эй! – Саидахмедов нахмурился. – А твои, Руст, просто неподражаемы. Селина захохотала: – Да! А вот этот червячок... – Мурена, – подсказал Рустам. – Да, этот червячок – Мурина, дружит с морским ёжиком, – Эмир вновь увлёкся рассказами дочери. Рустам обошёл компьютерное кресло, в котором сидели отец с ребёнком, и наклонившись над Кашоковым, поцеловал его в макушку, проходясь ладонью по вмиг замершей груди. Эмир замолк, ожидая реакции дочери. До этого момента они с Рустамом не проявляли своих чувств при ней, и "дядя Рустам" для неё был просто лучшим другом папы. Эмир, честно сказать, боялся того, что дочь не поймёт этого и воспримет это не так, как надо, но: – А меня? Меня поцеловать? Я тоже хочу! – девочка протянула руки вверх, к Рустаму, зарываясь пальчиками в бороду на щеках. Эмир в расслабленности выдохнул. Рустам хихикнул и оставил на детском лобике лёгкий поцелуй. Селина засмеялась, обнимая Кашокова за шею. Чтобы ребёнок не упал, мужчина в качестве подстраховки поддержал её под спину. Рустам сильнее сжал чужое плечо, носом притираясь к виску; он смотрел ровно на раскрытую тыльную сторону ладони. Рука мужчины была чиста. Пальцы были не окольцованы.

***

– Папа, а что значит "с места в карьер"? – Тебе зачем это? – Да в саду сегодня стихи рассказывали, а Семён неправильно сказал, и воспитательница сказала: "Ну куда ты Сёма, с места-то в карьер сразу". Вот. Так что это? – Ну это значит, что человек что-то делает не подумав, сразу делает. – А это плохо? – Что именно? – Когда ты делаешь и не думаешь. – Чаще всего это нехорошо. – А если я хочу сказать кому-то что-то важное? – Тем более надо подумать. – Ну я же говорю, что: "Я люблю тебя, папа,ты самый лучший", но я не думаю об этом, я просто знаю. – Это другое. – Значит, не надо думать? – Когда ты говоришь кому-то о любви, надо быть уверенным, что этот человек любит тебя так же сильно. Всегда надо думать... – Я люблю тебя, пап, а ты меня? – Я тоже люблю тебя, Солнышко.

***

– Рустам! Давай быстрее! – Эмир бегал по квартире, собирая распечатки, – Руста-а-ам! Я успел уже машину прогреть, выкурить две сиги, собрать твой, между прочим, сценарий, а ты за это время что сделал? Чем ты вообще занят?!       Кашоков остановился в центре коридора, прислушался. По всей квартире стояла гробовая тишина, но при этом в квартире точно было ещё два человека кроме самого Кашокова. – Руст? Ты где? – Пап, не кричи, мы здесь, – дверь в ванную открылась, и в просвете показалась детская голова с серьёзным выражением лица, – и ты нам мешаешь. – В смысле? Где Рустам? – Он здесь. Он занят. – Чем же? – Эмир шире открыл дверь, шагая за порог, – Что здесь происходит за хер...фигня?       Саидахмедов стоял перед зеркалом, держа в руках плойку-гофре, и активно завивал ей свою чёлку. Селина сидела на бортике ванны, по цветам раскладывая резинки и заколки, что были свалены прямо в раковину. Девочка периодически поднимала голову и очень внимательно следила за Рустамом, подсказывала ему, где он не заметил и пропустил участок волос. – Рустам, блин, у тебя детство в жопе заиграло, я не пойму? – Да ладно тебе, прикольно выглядит, да? – мужчина чуть отстранился, чтобы посмотреть, как легла мелкая волна на чёлке. – Да! – радостно подала голос Селина. – Звезда, – Эмир скрутил листы сценария в трубочку, ощутимо ударяя ею Рустама по затылку, – мы опаздываем, а он тут кудри крутит! Саидахмедов дёрнулся, уворачиваясь, отчего нагревательный элемент плойки прошёлся по пальцам. – Ай, твою мать, Кашоков! Дай мне пять минут! Выйди, пожалуйста, – Эмир от неожиданного, рассерженно-раздражённого тона голоса сделал шаг назад, и детские ручки закрыли перед ним дверь.       Уже сидя в машине, рассматривая неумело сделанную, но тем не менее, пышную укладку, Эмир предложит: – Может всё же расчесаться? – Не хочу. Мне нравится. – Ты выглядишь странно. – А мне нравится. – Но… – И твоей дочери, между прочим, тоже. – Селину не трожь. – Я просто её упомянул! Чё опять-то началось? Если что-то не устраивает, то не надо было начинать этот диалог, и всё. Никто никого бы не трогал, и всё было бы хорошо. – Да изначально было понятно, что ничего не получится. – Что? – Рустам на мгновение оторвался от дороги, поворачиваясь к Эмиру, мужчина был отвёрнут от него, он смотрел в окно, почти что уткнувшись носом в самое стекло, гипнотизировал зеркало заднего вида: – Ничего не получится. – Да почему? Почему, блять?!

Эмир молчал.

***

      На часах был час дня. Эмир был на студии. Рустам был дома. Мужчина сидел в кресле, бессмысленно листая телеканалы; кнопки пульта уже начали залипать, когда девочка на коленях Рустама во время остановки на очередном детском канале, зацепив взглядом персонажа мультфильма, спросила: – Пап, а кто это? – девочка тыкала пальцем в серое животное в шляпе и с красным галстуком-бабочкой. – Это муравьед, Се… – Рустам застопорился в пояснении, – как ты меня назвала? – Папа, – преспокойно повторила Селина, продолжая смотреть мультфильм, – ты мой папа. Рустам улыбнулся, шокировано сменяя улыбку на своём лице на удивление: – А как же Эмир? Он что, больше не твой папа? – Он тоже мой папа, вы два моих папы. Мужчина посмотрел на ребёнка в своих руках и как-то неосознанно, слёзно шмыгнул носом, обнимая девочку, целуя в висок: – Да, конечно, дорогая моя, мы твои родители. – Я люблю вас. – Мы тоже тебя любим, Солнышко.

Эмир не всегда знал, что говорить и что делать.

      Поэтому не так давно Рустам заметил, что обручальное кольцо вернулось на своё законное место: на безымянный палец правой руки.

А Рустам только нашёл себя рядом с Эмиром.

***

Как известно: «Чтобы спрятать что-то ценное, положите это на самое видное место».

      Рустам запел одними связками, заурчал, осторожно покачиваясь на самом краю кровати. Ребёнок на его руках успокоился, горячие ладони, что сжимали чёрные шнурки капюшона худи, расслабились. Девочка упала головой в сиреневую чуть прокуренную ткань, что ещё пахла улицей. – Спасибо тебе, – Эмир зашёл в комнату, он был заметно измотанный неудачными попытками уложить ребёнка спать и более удачными по снижению температуры у девочки, – иди переоденься и ложись спать. Ты уже скоро сам здесь уснёшь, – Кашоков прошёлся ладонью по спине Рустама, чуть встряхивая его. – М? – Саидахмедов вскинул голову. – Ложись спать, – улыбнувшись повторил Эмир. – Да, надо, сейчас, – и снова запел, ещё ниже склоняясь над ребёнком. – Рустам, давай мне Селину, я отнесу её в кровать, – а в ответ тишина, – всё, давай, хватит, – Эмир расцепил скрещенные руки, освобождая девочку. За махровым белым пледом с жёлтой каймой потянулись длинные, крепко держащие его руки, и Рустам слетел с кровати, ударяясь о стул, стоящий рядом. Эмир чуть сильнее прижал к себе дочь: – Руст, вставай и ложись, я сейчас приду. – Температура...она, как она? – всё ещё сидящий на коленях на полу мужчина нёс откровенный, и Эмир надеялся, что всё же именно полусонный бред. – Всё хорошо, я дал ей жаропонижающее не так давно, оно уже подействовало, видишь, она уснула, – Рустам молча кивнул, приподнимая голову и зажмуриваясь уже даже от тусклого света настольной лампы-ночника. Эмир чуть наклонился вперёд, бодая мужчину лбом, тем самым убирая со лба напротив вихры чёлки. Рустам коснулся еле подвластной рукой светлых детских волос, его губы растянулись в нежной, усталой, вымученной, но искренней улыбке, Эмир мгновенно стёр её поцелуем, добавляя свои немногочисленные, но всё же положительные эмоции.       Когда девочка уже была в кроватке укрыта всё тем же пледом, когда в розетку над деревянным изголовьем был включен ночник-пингвин, Эмир переступил порог своей комнаты. Рустам находился всё там же, где его и оставил Кашоков, но мужчина уже поднялся на кровать, и поджав ноги к груди, просунув колени под резинку худи, обняв их сверху крепко руками, спал. Эмир стянул с себя футболку, и щёлкнув выключателем лампы, забрался на кровать.       Уже сквозь неглубокий сон Рустам почувствует, как с его головы снимут капюшон, взлохматят волосы, и обняв за живот, поцелуют в щёку, позже уткнувшись носом в затылок.       И всё бы было хорошо, если бы Эмиру не было так тревожно. Его тревога рождалась от счастья. И Рустам был таким же.       Рустам в своё время громче всех кричал поздравления на свадьбе Эмира, а позже в курилке он сказал о том, как Кашокову идёт костюм, и ради какого-то своего душевного успокоения обнял его, ссыпая пепел почти что на плечо Эмира, поцеловал, обливаясь слезами. Тогда и Кашокову было страшно, но он был по-настоящему счастлив.       Теперь же он ложился с Рустамом в кровать и ничего не чувствовал, раньше было по-другому. Их счастье заключалось в тревоге.

Рустам громче всех кричал поздравления на свадьбе и громче всех рыдал в пустой квартире, почти что по-животному воя в тишину.

Эмир никогда не знал что говорить и что

делать.

***

      Рустам зашёл в квартиру и сначала даже не понял, что произошло. Он не услышал топота детских ножек, но Селина могла попросту спать и не услышать хлопка двери. "Где же тогда Эмир?" Мужчина, не снимая верхней одежды прошёл сначала на кухню, где всё было как обычно: синий чайник на плите, на столе пару кружек с остатками кофе после бессонной ночи, отметки на календаре, на холодильнике, там же магнитики из "Растишки".       В их с Эмиром комнате было прохладно, и не понятно от чего: от открытого окна с ворохом снега на подоконнике или от осознания, что произошло. Рустам скинул куртку на пол, на входе в комнату, и подлетел к шкафу с одеждой, хлопнула дверца, ударяясь о стену, мужчина отшатнулся от пугающей, чернеющей пустоты по ту сторону. Да, здесь всё же осталось пару вещей: салатовый свитшот, чёрное худи с его же лицом в квадрате по центру, несколько классических рубашек. Они были здесь, но было одно "но", это всё были вещи Рустама. Вещей Кашокова в шкафу не было, мужчина, ещё на что-то надеясь, рванул вторую створку, и опять ничего...ничего чужого.

"Ну может в стирку положил, мало ли".

"Какую стирку?! Все вещи сразу? Что за бред?!"

      Открылась дверь в детскую, и Рустам осел на колени. Комната была стерильно чистой, о том, что здесь недавно жил ребёнок, говорили лишь, пожалуй, мордочки монстриков, кропотливо нарисованные Селиной и самим Рустамом прямо на обоях. Игрушки, одежда, книги, посуда – ничего этого не было. Мужчина начал озираться по сторонам, надеясь, что в один из поворотов, ребристая пелена перед глазами пропадёт, картинка выровнится, по предплечьям пройдутся мягкие тёплые ладони, а ноги в районе коленей скрепятся маленькими юркими ручками, слабо похлопывающими по джинсе. Рустам обернулся, но ничего не произошло. Он видел лишь далёкий коридор, объятый вечерней темнотой. Где-то впереди вертелось зеркало, с неким призывом затягивало вперёд, в зев квартиры. Рустама затошнило, и он не был до конца уверен от чего: от внезапного нервного срыва, что так ловко закружил перед ним пространство или из-за собственной никчёмности.

"Не смог. Не удержал".

Не дал жизни ни себе, ни таким дорогим и близким людям. Раскрыв не то режущие, не то зудящие от соли глаза, мужчина в который раз попытался сфокусироваться на размытой стене напротив. Только сейчас он заметил небольшой клочок бумаги, что торчал из рамы зеркала. Рустам буквально выпрыгнул в коридор из удушающей скверности их, уже получается, когда-то совместной с Эмиром комнаты. Треморная рука потянулась к листку; вот сейчас он перевернёт его и прочитает, что всё хорошо, что зря он паниковать начал раньше времени, зря загнался; Эмир просто решил сделать ему сюрприз, и на пару с их маленькой затейницей по-тихому перевезли вещи в другую квартиру и скоро приедут, или же на листке адрес. Эмир уже давно мечтал и подумывал сменить тесную двушку в шумном центре хотя бы на трёшку, но в спальном районе. Вот сейчас, сейчас Рустам перевернёт листик, но ладони потели, а в груди клокотало и до боли жалось по углам чувство тревоги.

"Всё хорошо. Там просто адрес. Всё хорошо. Они не могли тебя бросить. Не могли. Он. Он не мог".

      Пальцы наконец-то выхватили из зеркала эту чёртову бумагу:

"Я понял, что не смогу так. Ребёнку нужна

мать. Если хочешь, то можешь остаться

в этой квартире".

Твой Эмир

***

      Когда праздник уже подходил к своему логическому завершению, когда дети перебазировались в детскую помогать имениннице распаковывать подарки, а взрослые разделились на два лагеря: одни пошли дружной гурьбой на балкон курить, другие остались за столом допивать, что не допили, доедать, что не доели, в дверь позвонили. Никто особо не горел желанием хоть как-то на это реагировать, а я вроде как всё ещё оставался хозяином квартиры, потому пошёл открывать дверь. Это была Света, она принесла небольшой торт, что дети и пару взрослых ждали уже более часа, курьер что-то напутал, и она ходила разбираться. Только я хотел забрать коробку и помочь жене отнести её на кухню, в дверь слабо, еле слышно постучали. Я посмотрел на Свету, она молчала, лицо её не выражало никаких эмоций: – Эми, выйди на минутку. Этот…твой…на лестнице торчит. Может, впустим? – Нет. Я выйду, – но я и шагу не сделал, всё также стоял, упираясь лбом в металл. Света легонько погладила моё плечо, переходя на ладонь, и покинула прихожую.       Я вышел. Рустам сидел на лестничной площадке, курил. Рядом с ним стояла небольшая коробка, обёрнутая упаковочной бумагой. Он скорее почувствовал, чем увидел, как дверь открылась, неловко вскочил, бросил под ноги невыкуренную даже на половину сигарету, наступил на неё, растирая, и улыбнулся. – Я не ждал тебя. – Я знаю. – Как ты...Как ты нашёл адрес? – Есть у меня свои источники сбыта информации, – он хитро прищурился и указал мне за спину – да? Я обернулся. В дверях стояла Селина. – Папа! – закричала она, но побежала к Рустаму. Он подхватил девочку на руки, крепко обнимая и целуя в щёку. Селина радостно пищала, крепче цепляясь за его шею. Я не выдержал. Я подлетел к нему, со всей силы вжимаясь в его грудь, по неосторожности пнул коробку, и она отлетела на пару ступеней вниз. – Ну вот, блин, улетел твой подарок, теперь это уже не... – Тихо-тихо, – девочка начала хлопать Рустама по плечу, – не говори что там, это же сюрприз, отпусти меня, я возьму его и мы вместе с Мадиной, Платоном и Егором откроем его. – Хорошо, моя дорогая, – Рустам опустил ребёнка на пол. Селина быстро спустилась за коробкой и так же быстро вернулась. – Спасибо большое, папа, – от этих слов ладонь на моей талии сжалась сильнее. – С Днём Рождения, любимая, – голос Рустама сорвался, рука задрожала.       Хлопнула дверь. Мы остались одни в тишине подъезда. Первым заговорил он: – Платон, Егор, Мадина...все здесь, получается. – Ну получается, что да. – Празднуйте тогда, не буду задерживать. Иди, а то без торта останешься. – Какой в пизду торт, Рустам? – я поднял голову вверх, он смотрел на меня не моргая. – Как минимум красивый, – он дотронулся чуть трясущейся от нервов рукой до моей щеки. И поцеловал как тогда, на моей собственной, сука, свадьбе, в курилке, но теперь не выдержал уже я, он гладил моё лицо, стирая слёзы. – Рустам? – М? – Я тоже. – Я знаю.       И он ушёл. А я стоял на лестнице до тех пор, пока не стихли его шаги, не хлопнула внизу дверь. И я вновь почувствовал тревогу.       Но меня уже звали, без меня не могли обойтись: – Эми-и-и-р!