чудо ты моё

      Это был худший новый год за все шестнадцать лет. Юра был уверен в этом. Вообще, все, что происходит с тобой в шестнадцать — по умолчанию имеет приставку самый. Самая сильная любовь, самое сильное разочарование, самая сильная боль. В шестнадцать можно чувствовать только так, и не иначе. И в этот последний день года Юра испытывал все эти чувства, и все они были самые-самые.       Конечно, если поразмышлять, ничего глобально ужасного не произошло. Он даже успел получить подарки — книги от родителей и теплый свитер от бабушки. Но когда внутри так холодно и пусто, разве поможет согреться даже самый-самый лучший свитер? Юра вежливо поблагодарил, покивал родственникам и отправился на кухню помогать матери готовить салаты. Отец смотрел телевизор. В доме пахло елкой, свечами, гирлянды подмигивали ему с окна, а Юрке хотелось плакать. Как же так — самый волшебный, самый счастливый день в году, а у него глаза на мокром месте. И ведь уже не ребенок, чтобы плакать, но разве сердцу объяснишь свой возраст? Особенно, когда у тебя все так по самому больному.       Воспользовавшись перерывом, когда в гости пришли соседи, и мать надолго встала в дверном проеме, принимая и передавая подарки, Юрка тихо выскользнул в подъезд и как был, в тапках на босу ногу и домашних штанах, бросился к почтовому ящику. Он проверял его каждое утро. Не удержался и сейчас, и на миг стал ребенком, который верит в чудо. Чуда не случилось. В ящике не было даже рекламной открытки, ничего, голь и пустота. Юра на всякий случай даже пошарил в ящике рукой, будто он что-то мог упустить. Но почтовый ящик смотрел на него во всем своем беззубом великолепии. Расстроенный, Юрка вернулся домой.       А там — настоящий праздник. Мама уже в бигудях, поверх праздничного платья — халат, чтобы не запачкаться во время салатной войны. Отец поправлял игрушки на елке. По телевизору пели песню про январскую вьюгу. Юрка остановился на пороге комнаты. Как удивительно — только с возрастом начинаешь понимать, что на самом деле все песни и фильмы, которые показывают в новый год, совсем не про радость и не про праздник. Вот здесь, например, Юрка отчетливо выцепил строчки про то, что люди теряют друг друга, а потом не найдут никогда. Сердце больно сжалось. И вот это должно создавать праздничное настроение? Конечно, если бы он, как и мама, мельтешил на кухне с салатами, ждал гостей, ему бы и в голову не пришло вслушиваться в текст песни. Но он-то вслушался! От одиночества. И ему стало так больно и тоскливо, что он тихо прошмыгнул в свою комнату. Родители не заметили — мама кричала отцу из кухни, чтобы он шел надевать свой праздничный костюм, хотя до боя курантов оставалось еще три часа. Но Юрка не выдержал. Спрятался в комнате, подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу. На улице дети лепили снеговика. В доме напротив всеми цветами радуги мигала гирлянда. Юра вздохнул.       Он так ждал письма от Володи. Две недели ждал, каждое утро перед школой заглядывая в почтовый ящик. Письма от него стали приходить все реже и реже, и Юра почти физически чувствовал, как он его теряет. Каждый день, по чуть-чуть, по кусочку, но теряет. Он был где-то там, в своей далекой Москве, и Юра цеплялся за их письма, как за спасательный круг, а когда и они стали приходить все реже и реже, Юра понял, что начал тонуть.       Он провел ладонями по лицу. Мама засмеялась на кухне. Интересно, все родители думают, что с их детьми все в порядке, весело шинкуют салаты, пока эти самые дети, которые в душе ощущают себя стариками, чуть ли не головой готовы биться от отчаяния в своей комнате в самый волшебный день в году? Отчаяние. Юрка хмыкнул. Слово-то какое! От него веет теплым чаем, с болотистыми чаинками на дне кружки, кислым лимоном на блюдечке рядом, белоснежной скатертью. И Юрка чувствовал все это у себя на зубах, сжимая кулаки.       Письма — вот все, что у него было. Тоненькая нить, которая связывала его с Володей после того лета. Юра закусил губу. В груди все так противно сдавило, что он начал дышать глубже. Комната стала ему мала. Он не мог перестать думать о том лете. О том душном, травяном лете с запахом лилий и ивы. И ведь не зря же ее называют плакучей. Юра затряс головой. В уголках глаз скопились слезы. А теперь даже письма перестали приходить. Письмами только Юрка и кормился — касался букв Володи, целовал бумагу, проводил пальцами по строчкам. А теперь и это ускользнуло от него. Не то чтобы он верил в деда мороза и волшебство, но когда все в него верят в этот день, невольно становишься соучастником чужой веры. И Юрка поддался. Он надеялся, что Володя так долго ему не пишет, чтобы тридцать первого числа в почтовом ящике обнаружить целую стопку писем. Но там не было ничего.       Почувствовал, что мыслям в голове стало тесно, Юрка быстро выскочил в коридор. Наспех сунул ноги в ботинки, себя — в куртку, а сердце — в тиски, и выскочил на улицу. А родители так и не заметили. Они танцевали в гостиной под самую грустную новогоднюю песню — на другом канале снова звенела январская вьюга.       Юрка сбежал по ступенькам и вылетел на улицу. Кое-как намотал шарф, нахлобучил шапку. Задрал голову и посмотрел на снег. Он красиво летел вниз, обволакивал голову, шарф, куртку, таял слезами на щеках. Или Юрка правда заплакал?       Из открытого окна где-то играла музыка, но в этот раз про трущихся медведей. Юрка пошел вперед, по двору, сам не зная, куда. Ему просто хотелось исчезнуть, потому что ему казалось, что и боль в этот момент у него — самая-самая настоящая. Такая, что никто и никогда не чувствовал. Снег летел и тут же таял, делая лицо красным, а губы — холодными и шершавыми. Ноги тонули в сугробах. Он шел и шел, будто целую вечность, а потом его кто-то окликнул. — Юра!       Он не поверил. Решил, что на фоне песен про медведей, вьюгу и султана с тремя женами услышал то, что хотел. Он не обернулся. А потом услышал шаги. — Юра, стой!       И он остановился. Не смел повернуться. Кажется, он шел с открытым ртом, и снег попал в горло, а оттуда — прямо в сердце. Иначе как объяснить, что внутри стало так холодно, а потом горячо-горячо?.. Он обернулся. Перед ним стоял Володя. Шапка покрыта снегом. Шарф плотно повязан вокруг шеи, а очки — два замерзших стеклышка. Не веря своим глазам, Юра стоял как истукан. — Юрка!       Володя бросился к нему первым. Юра не удержал равновесия, упал на снег. Смеясь, Володя повалился сверху и сгреб его в объятия. — Володя? Ты?       Сердце билось бешено и горячо. Володя целовал его холодные щеки, лоб, губы. Юрка еще подумал, что вот у Володи губы теплые, и лицо теплое, и даже руки. И очки только чуть-чуть запотели на таком морозе, а значит, он ненастоящий. — Ты как тут? — только и спросил он. Уткнулся носом в шарф Володи. Он пах порошком и чем-то сладким. — Приехал к тебе. — А письма? — глупо спросил Юра, все еще не спеша вылезать из-под Володи. Снег попал в глаза — они заслезились, но Юра боялся протереть их, чтобы не спугнуть этот образ. Этот Володя. Такой теплый, в колючем пальто, в смешной шапке, сладко пахнущий и сводящий с ума. — Я решил, что одна встреча лучше десятка писем, — Володя привстал с Юры, поправил тыльной стороной ладони очки. У него из-под рукавов пальто торчали варежки на резинках. Совсем как у детей. Юрка улыбнулся. — Неужели чудо существует? — Конечно, существует! — засмеялся Володя и чмокнул Юрку в мокрую щеку, — моё ты чудо.       Юра расплылся в довольной улыбке. Взял Володю за руки — какие теплые! — и прижал к губам. Где-то выстрелил салют, и небо окрасилось во все цвета радуги. Володя нагнулся, поцеловал Юру в нос. — Я не мог не приехать. — Я знаю, — тихо прошептал Юра, чувствуя, как становится самым-самым счастливым. В небе снова появились вспышки. А над ним — лицо Володи. Тоже самое-самое красивое. — С Новым Годом, — Володя лег рядом с ним на снег. — С Новым Годом, — ответил Юра, сжимая его пальцы.