Объятия

Поначалу Чифую даже не замечает появившихся на левой руке иероглифов. Черные чёрточки он списывает на быстро и случайно запечатлённую шпаргалку, не придавая особого смысла. Но они не смываются, не исчезают с запястья ни через день, ни через неделю. И наконец даже Баджи внимательно присматривается к аккуратным закорючкам, выведенным на чужой руке, и зачитывает их вслух: —Спа-си-бо, Чи-фую... - он надолго зависает, задумываясь над чем-то своим. А Чифую лишь злится: —Кто вообще мог дать мне такого соулмейта! Я в жизни его не найду, мне же почти каждый день это кто угодно может сказать... Баджи-сан, это даже нечестно. Мацуно раздумывает пару мгновений и всё же спрашивает: —А у тебя что? —"Я куплю". Как глупо! - чрезвычайно расстроенно, в тон Чифую, отвечает Кейске. —Ага, досталось же нам... Так вот, что там в третьем номере у тебя не получается? Нельзя сказать, что Чифую тема соулмейтов была неинтересна. Сколько сюжетов он читал на эту тему, сколько фильмов крутили по телеку, сколько пар находили друг друга просто благодаря именам, отмеченным на чужих телах. А ещё он видел счастливую мать, нашедшую свою судьбу. Только вот судьба, в лице его отца, взяла и погибла. И, более того, то, что это была именно судьба, мама поняла лишь после его смерти, - какой же в этом смысл? Поэтому Мацуно и отбрасывает лишние размышления над этой темой. Появившаяся на запястье надпись не становится великим событием его жизни. В ней нет ни намека на личность соулмейта - ну и пусть! Чифую всё равно не хочет знать, что последнее услышит от важного человека в своей жизни. Иероглифы на руке не смущают. Чаще всего они прячутся под рукавом рубашки или формой свастонов. Реже кто-то из друзей замечает, но не придает значения. Обидно лишь то, что он не помнит, когда слова впервые появились. На фразы о поделённой на двоих лапше, Мацуно не может не ответить привычное: —Я куплю. Баджи из последних сил тянет левую руку запястьем вверх. И Чифую видит те же слова, что он только что произнес, на чужом запястье. Они выведены неровным, резким почерком на той же руке, что и у Мацуно. И до него словно всё доходит. (Тут только он вспоминает о давнем, невзначай начатом диалоге о соулмейтах, и неприятное чувство внутри лишь усиливается) Честно говоря, Чифую начинает не переставая молить у себя в мыслях всех известных ему богов: "Не говори, пожалуйста, только не говори её". Но они не внемлют его словам, поэтому Баджи уверенно произносит: —Спасибо, Чифую... В последние совместные мгновения, пока глаза Кейске ещё не закрылись, Мацуно успевает показать ему собственное запястье. И с широкой улыбкой Баджи отпускает себя. Принятие приходит медленно, его тормозит боль, заполняющая мозг Чифую каждый раз, когда он оказывается рядом с кладбищем, когда покупает лапшу или даже когда кормит кота. Она скрывается во всех обыденных вещах, но Мацуно правда старается привыкнуть. Спустя пару месяцев он уже не плачет, но снова и снова с тоской смотрит на темные вечером окна пятого этажа. Метка исчезает с запястья ещё быстрее, чем Пек-Джей привыкает, что теперь ему негде, кроме квартиры Чифую, искать ласку. А кожа Мацуно становится чистой, ни намека на когда-то отпечатавшуюся там иероглифами благодарность. ~ Забирая Казутору, Чифую не думает ни о чем. Приглашающе улыбается, машет парню рукой и спокойно обращается к Ханемии: —Прокатимся, Казутора? Тот, на удивление, выглядит пугающе скромно и тихо. Лишь слегка приподнятые брови указывают на его удивление, но остальное всё такое же, как и раньше: неподвижное, скрытое. Вечером же в ванной Чифую замечает, как на груди прямо там, где под кожей бьётся сердце, появились новые слова. "Прощай" ощущается таким вписывающимся, неотталкивающим, но неимоверно противоречащим всем известным правилам меток. У Чифую она уже вторая в жизни, и ему почти не страшно думать, кто именно оказывается его соулмейтом. Он даже рад, что успел поймать с поличным момент появления иероглифов. Чифую мирится с существованием Казуторы рядом медленно, сдержанно вспоминая обо всем, что надумал за все годы. Он воспроизводит в памяти, что тогда, в свои пятнадцать, увидев глаза Казуторы, он не мог отделаться от мысли, что жёлтый в незнакомой радужке был того самого стереотипного безумного оттенка, ещё больше превращая глаза в стеклянные, застывшие, пугающие. Однако сейчас в машине чужая желтизна вдруг показалась темнее, но мягче. В голове Чифую за этот период возникали и неприязнь в моменты, когда без Баджи становилось совсем тяжело и одиноко, и страх, что Казутора выйдет таким же, каким Мацуно впервые его встретил в Вальхалле, и даже некоторая жалость по отношению к Ханемии. В конце концов, все чувства смешались в какое-то нейтральное спокойствие, скорее упокоение, поэтому Чифую и встречает повзрослевшего парня на выходе из тюрьмы, ждёт в машине и предлагает простую идею - воплощение мечты Баджи. Уже отвернувшись обратно к дороге, краем глаза Мацуно замечает зажегшуюся внутри Ханемии искру: она слегка освещает чужие безразличные глаза и придает рту незаметный изгиб вверх. Но о словах у себя на груди Чифую перестает думать почти сразу. На них наваливается ворох работы с бумагами, поиском денег и места, да и обустройство жизни самого Казуторы проходит резкой линией сквозь эти планы. Оттого для упрощения чужой и собственной жизней Мацуно оставляет Ханемию у себя. С условиями, конечно, но у себя, что ещё больше рушит (строит заново) успешное привыкание друг к другу. У Чифую весь распорядок дня летит к черту вместе с Казуторой. Приспосабливаться нужно не только к минималистичному образу жизни, но и к сложившимся чертам поведения: Тора отключается ровно в тот момент, когда чувствует хоть малейшее раздражение в его сторону; он не принимает похвалы и дёргается от неожиданности (страха), если слишком тихо к нему подойти или неосторожно взмахнуть рукой. У Ханемии до ужаса чуткий сон и пугающе выразительные глаза. Они каждый раз будто заглядывают внутрь собеседника, а когда тот вдруг отшатывается, Казутора срывается на череду тихих "Прости", хотя сам он не уверен, что сделал не так. У Ханемии вечно резкие, нервные движение. Он оборачивается на незнакомые звуки с невозможной скоростью, но так же быстро привыкает к ним. Он постоянно нервно перебирает пальцы, почти ломая. У него бегающий, цепкий взгляд, но жёлтый цвет радужки уже не сумасшедший: он теперь тревожный, старающийся приспособиться, готовый защищаться. Но Чифую прикипает, иногда чувствует (ещё с Баджи он понял, что ему таких людей понять несложно, но вот донести до них, что они не одни, уже труднее). И с Ханемией это выходит. Пусть неторопливо, не всегда гладко, но, к счастью обоих, удачно. Начиная разговором ночью на кухне, когда болтает скорее Мацуно, а Казутора в углу кухни, у окна, покачивается из стороны в сторону и дышит глубоко, собирая в себе силы. Продолжая просьбой, начерканной на листе перед быстрым ретированием Чифую из собственной квартиры и прикреплённой на холодильник, с простым прямым вопросом: Хочешь поговорить? И заканчивая Ханемией, уткнувшимся в теплое плечо Чифую на его кровати. Они оба прекрасно понимают, что Казутора всё ещё не спокоен, он даже глаз прикрыть не может, наблюдает за чужими действиями, однако он позволяет коснуться себя, приобнять за плечи, что кажется Мацуно уже крупным прогрессом. А ещё Чифую узнает, что у Казуторы стабильно ледяные руки и холодный нос, который он греет в изгибе шеи Мацуно. В следующий раз они уже засыпают вместе, и эта ночь оказывается первой, когда Казутора не просыпается от кошмара посреди неё, когда его не трясет в панике и когда он не тянется ударить кого-нибудь, чтобы избавиться от собственной прошибающей грудь боли. Первый поцелуй оказывается спонтанным. Таким же, как и открытие зоомагазина. Они счастливо улыбаются друг другу, стоя в толпе старых знакомых посреди зала с товаром, и при очередном касании плеч тянутся навстречу, врезаясь кончиками губ в чужие. Чтобы тут же смущённо отпрянуть. И этой небольшой шалости словно не замечает ни один живой человек, кроме них самих. Поэтому, храбрясь, Казутора даже выдает какую-то совершенно несмешную пошлую шутку, вызывая гогот Пеяна и Пачина и лёгкую улыбку Мицуи. Чифую явственно ощущает, как загораются его щеки, и отворачивается, хмыкая в кулак. Следующий раз случается осознанно только спустя несколько недель. Они одновременно останавливаются с всё ещё неубранными ключами от черного входа прямо на крыльце. Оба стараются выбрать слова, хотя говорить вслух всё равно приходится Чифую: —Я либо тебя сейчас поцелую, либо уволю. —Не наглей, малец, бизнес-то общий, - у Казуторы тоже свыкание с Чифую проходит успешно, что даже мелочью он называть того начинает. - Так чего ждёшь. Так что Мацуно ловит чужие губы своими и ладонью ведёт по обветренной щеке, зарываясь в длинные волосы. Чифую перехватывает испуганный взгляд Казуторы, когда касается пуговиц чужой рубашки. В глазах Ханемии пробегает сомнение, поэтому Чифую останавливается. Приподнимаясь на руках, вглядывается в лицо Казуторы и медленно утверждает: —Если не хочешь, я могу остановиться. В ответ он слышит лишь шелестящее "Нет-нет-нет". —Тогда что не так? Я вижу, что ты не уверен. Казутора приподнимается на локтях, заставляя Мацуно принять сидячее положение напротив. Загрубевшие пальцы Ханемии сами хватаются за пуговицы и как можно быстрее расстёгивают их до конца, всё ещё оставляя прикрытой тканью грудь. Но всё же с тяжёлым вздохом Казутора скидывает рубашку с плеч. Сначала Чифую не замечает ничего странного. На груди раскиданы родинки, несколько кривых шрамов и... Надпись. Прямо над сердцем у Ханемии неаккуратно начеркано: "Я тебя тоже". Чифую не выдерживает, принимаясь широко улыбаться, чем ещё больше пугает и без того всполошенного Казутору. Неосторожно выпутывшись из футболки и кинув её куда-то за спину, Чифую довольно тычет себе в грудь, в то же самое место, где у Ханемии выведены слова. —Тора, ты же это видишь! И Казутора улыбается. Робко, несмело, но улыбается, заглядывая в горящие глаза Мацуно. Они снова тянутся друг к другу, целуясь уже решительно, наконец-то счастливо. Руками постоянно дотрагиваются до чужого сердца сквозь надпись на коже и смеются в чужие-родные губы. Заглядывая в глаза напротив, Чифую замечает заливающее глаза золото, текучее, плавящееся. Оно в темноте излучает яркий свет, который Казутора старается весь отдать Мацуно вместо любых слов о любви. Чифую, забываясь, шепчет: —И я тебя... - вытягивая из Ханемии неровный вздох облегчения.