Когда стало тихо

На улице стоял душный, ясный август. Спастись от духоты Он решил на берегу залива (почти что море). Длинное, ленивое побережье и свежий ветерок. На место Он прибыл около шести. Дневная духота спала, уступая место вечернему удушью. Он шел босиком, и прохладная вода нежно ласкала Его ступни. Свои кеды Он оставил где-то позади. Оставил, зная, что никто не станет их брать. Его кеды потеряли манящую яркость и огонь. Они приучились к Его ногами и теперь уже навсегда запечатлели их индивидуальность. Никто не решится их взять. Да и кто бы смог? Он любил гулять в местах, далеких от скопления людей. Он любил уединение, чтобы можно было громко петь, смеяться, если нужно, кричать или даже заплакать, хотя последнее редко. Солнце понемногу кренилось на запад, прорезая оранжевым лучом едва дрожащую гладь воды. Ветер совсем стих. Вдали зауглился и почернел небольшой лес. Небо чистое, без облаков, казалось, испугавшись собственной необъятности, замерло над водой. Он брел вперед и вперед, лавируя между остроконечными камнями. Он исполнял ритуальный танец, понятный только ему. Кровь, резво бежала от танцующих ног и несла прохладу к сердцу. Но этой прохлады не хватило бы, чтобы изо рта вырвалось облачко пара. Он с удивлением посмотрел на то, как оно растворилось в воздухе, и выпустил еще одно. В этот раз облако было гуще и больше. Он не заметил, как к Его ступням подобралось нечто белое – непроницаемый туман, густой и тяжелый. Он крался за Ним давно, не решаясь схватить, садистски оттягивая и смакуя момент нападения. Мгновение: Он обнаружил себя в бесконечном тумане. Вытянутая рука исчезала в молоке. На улице было тепло, возможно, потому туман казался каким-то чужеродным, искусственным, как бутафорский снег. С той лишь разницей, что все происходило на самом деле. Он взглянул на экран телефона – восемь тридцать пять. До заката меньше часа. Кеды остались где-то там, в полутора часах от него. Но где? Куда идти? Он улыбнулся своим мыслям: просто добавь воды. Да, действительно, просто. Вода била по правой щиколотке, значит, теперь будет по левой. Если идти вдвое быстрее, то, кеды найдутся через сорок пять минут. Только Он не учел, что Его путь выстелют острые камни и осколки ракушек, потерявшиеся в белоснежной пелене. Вместо сорока пяти минут Он шел по берегу больше двух часов. Он изрезал в кровь ступни и четыре раза упал. Последний раз был самым неудачным: Он рухнул в воду и намочил телефон, потеряв свой единственный источник света – солнце час назад спряталось за горизонт, а может, его проглотил, как таблетку, туман. Он ощущал себя слепым и беспомощным, Ему не хватало музыки и хотелось хотя бы петь, заменяя тем самым плеер, но неясный животный страх уже заполз внутрь и стелился внутри Него, как окружающий туман. Он боялся, а потому молчал. Он ждал зла, которое должно прийти из тумана. Ему казалось, что за Ним наблюдают сотни беспощадных глаз. Он ежился от холода, хотя на улице было по-прежнему жарко и душно. Он шел медленно, вытянув руки вперед, сердце туго стучало в груди. Он понял, что, наконец, добрался до места, когда больно ударился грудью о бетонную плиту (вытянутые руки почему-то не помогли), служившую чем-то вроде волнореза. Впереди сверху должен быть огороженный забором-сеткой яхт-клуб. Только бы найти кеды и суметь подняться. Он подтянулся на руках и забрался на плиту, встал на четвереньки и пополз к краю – там на большом валуне затаились Его кеды. Они боялись тумана не меньше, чем Он сам, поэтому променяли свой некогда огненно красный цвет на серый. Туман опьянял и обманывал, его жестокие ласки причиняли боль. Он потерял счет времени в этом молочном омуте и оставил всю кожу с ладоней на наждаке бетона. Однако кеды Он нашел. Дрожащими руками Он надел их и, заляпав белые шнурки кровью, наконец, позволил себе улыбнуться – маленькая, но такая сладкая победа. Дело осталось за малым, подбадривал Он себя, пройти что-то около двадцати километров. Отчего-то Он был уверен, что трамвай не довез бы его до дома в эту туманную ночь. Выйдя на асфальтированную дорогу, Он заметил над головой череду оранжевых шаров, они убегали тонкой линией вперед и тонули в молоке тумана. Включенные фонари дали ему надежду на то, что ситуация не критична пусть и вопиюща. Оранжевые шары превратились в сигналы светлячков-маяков. Он ощущал себя Летучим Голландцем, одиноким пиратом и почти перестал бояться: пират в такой штиль может погибнуть только от пения русалки. Но что может быть лучше, чем погибнуть в объятиях красавицы? Он привык к пульсирующей боли в изрезанных ногах. Привык к тому, что думал теперь намного-намного быстрее, чем двигался. Привык к тому, что ничего не видно, и позволил себе идти, закрыв глаза и не пытаясь увидеть то, что видеть невозможно (конечно, Он иногда открывал глаза, чтобы взглянуть на оранжевые шары над головой, и, убедившись, что путь верен, тут же закрывал их). Привык к отсутствию музыки и стал слушать то, что окружало его. Он не был до конца уверен, но ему казалось, что нежнее звука, чем взмах крыльев комара, Он не слышал никогда. Впереди слева Он услышал шепот реки. С каждым шагом шепот становился все громче и превращался в крик. Теперь, ориентируясь на шум реки, Он мог не открывать глаз и идти вперед. Поднявшись на пригорок и оставив реку позади, Он, наконец, вышел на шоссе. В голове прозвучал холодный женский голос: двигайтесь прямо 16 километров. Он улыбнулся и присел на асфальт, который медленно отдавал скопленное за день тепло. Он погладил шершавую поверхность ладонью, не ощущая боли. Сейчас, Он знал, нельзя думать о боли, нельзя бояться и сомневаться, сейчас только и можно, что идти вперед. Шум машины, хоть она и ехала невообразимо медленно, Он услышал задолго до ее появления. Он забылся и закричал от радости (к тому моменту Он шел уже больше пяти часов, от боли в ногах Он устал настолько, что окончательно перестал ее чувствовать). А увидев два белых шарика на уровне пояса, побежал им навстречу. Когда раздались выстрелы, Он рухнул на землю и прикрыл голову руками. Выстрелы не напугали Его – скорее жутко удивили. Он не знал, что сделал не так и в чем ошибся. Он не понимал, чем была вызвана агрессия в его адрес. И еще больше Он не понимал самого себя, не понимал своей наивной уверенности в том, что в случае любого происшествия весь мир должен пойти Ему на помощь, а люди должны по щелчку пальцев стать добрее и учтивее по отношению друг к другу. Он усмехнулся и затаил дыхание: совсем близко, возле Его головы три пары ног яростно пинали воздух. Эти трое искали Его. Им было плевать, кто Он, сколько Ему лет, какого Он пола. Их не интересовало, есть ли у Него семья, способен ли Он на жестокость или на подвиг. Они жаждали крови, они хотели напиться Его страданием, их возбуждала мысль об убийстве (об отнимании жизни). Он облизнул губы. Машинально. Звук оказался бесконечно громким, будто бы даже туман содрогнулся от громкости, с которой язык соприкоснулся с сухими губами. Но сегодня Ему везло. Эти трое (и еще четвертый, что не любил пачкать руки, а потому остался в машине) отравили свой слух звуком работающего двигателя и агрессивной музыки, а потому не услышали, как Он облизнул губы. Не услышали, как упали одна за другой капли пота с Его испуганного лица и капли крови с Его простреленного бедра. Кто-то из них громко выругался и плюнул. Они были слишком суетливые, слишком нетерпеливые, слишком жадные. Их трудно было сравнить с настоящими, хищниками, умеющими ждать. Они стали догоняющими по глупой череде случайностей. В дикой природе такого не могло случиться. Они – ошибка природы, но, к счастью, Ему сегодня везло, а значит, они не смогут Его догнать. Когда Он услышал нервный и злой рев двигателя, Он, наконец, позволил себе вскрикнуть от боли. Они уехали, а Он остался лежать. Он оторвал кусок футболки и перетянул рану, чтобы остановить кровь. До дома оставалось меньше часа, но теперь Ему нужно было торопиться. Он медленно шел по мосту, надеясь больше не услышать приближающихся машин. На востоке пелена тумана стала чуть светлее – солнце пыталось вернуться, пыталось рассеять туман. Фонари погасли. Туман стал серым, но не менее густым. Он нервно сглотнул и поежился. Что-то внутри раны стукнуло и заскребло. Странное чувство пробралось в Него через открытую рану и превратилось в уверенность, добравшись по венам до сердца: этот туман исчезнет не скоро, в этом тумане прячутся те, кто страшнее демонов и жестче убийц. В этом тумане прячутся люди. Люди, которым больше не нужно держать на цепи свое зло. И Он увидел красный мигающий крест аптеки над головой, как доказательство собственных мыслей, оттуда с криками и свистом вылетела компания, хвастающая своими медикаментозными трофеями. Он тяжело вдохнул воздух и почувствовал, что ноги потеряли устойчивость. Он вцепился рукой в стену и ощутил ладонью что-то липкое. Кровь? Нет, краска. Уже? Почему это происходит так быстро? Он отодрал от свежего знака анархии свою ладонь. Теперь она была черной. Ему хотелось найти в себе демонов, которые смогли бы защитить Его, беспощадно разодрать неприятелям глотки, но Его демоны молчали. Они забились где-то глубоко и боялись вместе с Ним. Бесполезные демоны. Он не рискнул заходить в аптеку, Он побрел домой. Закрыл за собой дверь дрожащими руками и свалился прямо в коридоре без сил. Он спал долго, и сны Его были липкими, тяжелыми, они неприятно пахли. Когда Он проснулся, все тело ломило и лихорадило. Он долго добирался до ванной комнаты, а потом долго стоял под тонкой, как крысиный хвост, едва теплой струей воды. Он крепко вцепился зубами в полотенце и залил рану спиртом. Ему было страшно: что-то желто-белое вытекало из раны вместе со сгустками крови. Забинтовывая рану, Он благодарил Бога за то, что пуля прошла насквозь, и Ему не придется искать внутри себя кусок металла. Да, вчера Ему действительно крупно везло. Шли дни, рана постепенно заживала, туман не исчезал, напротив, становился только гуще. Теперь он проникал и в дома. В помещениях он походил на предрассветную дымку, когда на траву ложится роса. Он привык к пустоте, окружающей Его глаза, и все реже полагался на них. В те редкие дни, когда Ему приходилось выходить на улицу, чтобы пополнить запасы провизии, Он завязывал глаза плотной темной тканью и обращался к другим оставшимся у Него чувствам. Он различал узоры мелодий в малейших колебаниях воздуха и удивлялся тому, что раньше воспринимал это как шум. Кожей Он определял температуру и кончиками пальцев предсказывал приближение столбов и стен за метры до встречи с ними. Фонари больше не зажигались. Изредка визгливо включалась сирена и через пару минут замолкала. В свой первый выход на улицу Он нарвался на компанию мародеров, они разбивали стекла и жгли осмелевших в тумане крыс. В одном из мародеров Он узнал своего однокурсника. Тот поприветствовал Его, как лучшего друга, крепко приняв в объятия, и предложил развести костер из отловленных крыс. Получив отказ, однокурсник не расстроился, напротив, понимающе кивнул и подарил пневматический пистолет. На всякий случай, – сказал он и подмигнул. Потом однокурсник ушел, и Он остался один. В магазине, куда Он пришел за продуктами, Его хорошенько избили. Когда Он пришел в себя, Он обнаружил, что рюкзак с едой и пистолет украдены. На выходе Он споткнулся о труп – видимо, это был тот самый человек, который пытался заступиться за него. Рядом с трупом лежал подаренный пистолет. Он стал убийцей, хоть и не сделал ни одного выстрела. В груди болело. Он поклялся себе больше не брать в руки оружия и избегать других людей, чтобы не нести смерть. По той же причине Он смастерил плащ для выхода на улицу. Этот плащ был похож на ежа: весь в длинных острых шипах. Идея была в том, чтобы некто идущий навстречу, слегка уколовшись, отходил бы в сторону, воспринимая шип как часть конструкции. Он надеялся, что это спасет Его жизнь и жизни других людей. Он еще не знал, что однажды этот плащ принесет смерть. Он не знал, что это будет мальчишка лет пятнадцати. Что он будет убегать от своих мучителей и в тумане наткнется на десяток длинных шипов. Он не знал, что они проткнут мальчишку насквозь, и тот с удивлением и ужасом посмотрит в глаза своему убийце, попытается что-то сказать и не сможет, потому что убийца крепко обнимет его, все глубже насаживая на шипы и затыкая рот плечом. Он еще не знал, что через несколько мгновений мальчишка обмякнет в объятиях и затихнет, а его мучители пройдут мимо, совсем близко, даже не подозревая, что кто-то поймал их добычу. Кто-то, кто больше всего на свете боялся такую добычу поймать. Он не знал, как будет кусать губы и глотать слезы, лишь бы не издать ни малейшего звука. Лишь бы остаться в живых. Он еще не знал, что давно выпустил свое зло, как и другие люди. И не знал, что имя этому злу страх. Страх за собственную шкуру, за лишнюю минуту жизни, какой бы жалкой она ни была. Он не знал и мастерил свой плащ, искренне веря, что это поможет. И, кажется, улыбался. Дни больше не сменяли друг друга и теперь очень походили на туман. Он примерно понимал, сколько прошло времени по обросшим волосам, но уже не замечал разницы между днем и ночью. Он не знал, сколько часов спал, а сколько бодрствовал. Туман стал плотным и густым в помещениях, и, казалось, теперь принялся заполнять Его легкие и кишки. Глаза больше не различали свет, они сдались и перестали видеть. Иногда Ему мерещились яркие узоры. Он понимал, что это галлюцинации, которыми мозг пытался вернуть зрению память. Но смотреть было не на что. В день, когда Он споткнулся обо что-то мягкое и большое, а потом увидел на руке кровь и белых копошащихся личинок, Он завязал глаза черной тканью и больше не снимал. Он сделал из швабры палку и ощупывал ею пространство под ногами. Он не был до конца уверен, что споткнулся о труп человека, но что-то внутри подсказывало, что все-таки это был он. Теперь Он знал, что туман прячет не только убийц, но и жертв. И жертвы, брошенные под ногами и исчезнувшие в тумане, – страшная насмешка над теми, кто остался в живых. Его все еще удивляло и пугало, как легко люди смирились с туманом, как легко приспособились к нему. Будто всю жизнь и ждали того, чтобы исчезнуть, раствориться, стать невидимыми. Полет или невидимость? Невидимость, конечно. Дурак. Он спустился к реке. В одной руке Он держал кусок мыла, в другой канат, который привязал вдоль спуска к воде. Дома из кранов вода больше не шла. Ему пришлось потратить много времени, чтобы найти реку и еще больше времени, чтобы найти к ней безопасный спуск и укрепить канат для удобства. Мыться Он не любил, хоть и понимал, что это необходимо. Когда Он мылся, Ему приходилось снимать с глаз плотную ткань. Тогда Он крепко зажмуривался (до боли в глазах) и пел про себя свои любимые песни, чтобы успокоиться и унять в руках дрожь. Он боялся открывать глаза. Иногда Ему казалось, что туман исчез, а мир наполнен инопланетными монстрами или многорукими, многоногими чудищами вроде Ктулху. Он знал, что это не так, и что чудовищ вокруг хоть и было полно, но выглядели они совершенно обычно. И были похожи на Него. Были. Такими же. Как. Он. Он боялся встретиться лицом к лицу со своими страхами и предпочитал жизнь в неведении (во всех смыслах). Он поднялся на пригорок, ощупал рукой гранит набережной, нашел свою одежду и полотенце. Он знал, на Его наготу смотрели два сфинкса. Их мудрость подарила им универсальное зрение – сфинксы могли смотреть сквозь туман, видеть Его тело и смеяться над его несовершенством. Вдруг Он замер. Что-то теплое жгло Ему веки и гладило кожу. Под веками побежали оранжевые паутинки капилляров. Казалось, сердце пропустило удар. Солнце. Он вспомнил детство, как Он закрывал глаза и качался на качелях. Быстрее и быстрее. А солнце ловило Его лицо, когда Он подлетал в сторону лучей, и оставляло теплые оранжевые узоры на внутренней стороне век. Солнечное тепло ощущалось не только физически, оно попадало глубоко внутрь и прогоняло прочь туман. Он вновь ощутил себя ребенком. Сколько раз Он играл в эту игру? Он знал, что на солнце нельзя смотреть. Он знал, что истинного света боятся не только демоны, но и обычные люди, даже дети. И также Он знал, что всегда вместе с запретом рождается желание. И желание это зачастую сильнее любого страха. Он открыл глаза. Они лопнули, как шарики с краской, брошенные с высокого этажа. За одно мгновение Он успел увидеть больше, чем предполагал. Небо ясное и чистое, прозрачное, как вода. И множество истерзанных тел. Они поросли травой и красивыми цветами, названия которых Ему неизвестны. За одно мгновение Он успел узнать больше, чем надеялся. Он понял, что бояться все это время было глупо. Понял, что свет очистил Его совесть и залечил раны. Понял, что скоро Его несовершенное тело порастет красивыми цветами, названия которых Ему неизвестны, под небом чистым и ясным, прозрачным, как вода. И сфинксы больше не смогут над Ним смеяться.