Тишина

      У Минхо в глазах озера, звезды, блестки, весенние дожди и битые зеркала. Джисону даже дышать страшно. Потому что можно спугнуть рыбок, плескающихся в сверкающих водах. Потому что можно порезаться или потерять себя.       А в Минхо теряться — как с головой в бездну. Ни конца, ни края и, что хуже всего, ни одного ответа.       Такой он. Вечно молчащий и пугающий своим бесконечным взглядом.       У Минхо в глазах океанские расщелины, грозы, утренняя роса и остывший травяной чай. Джисон совсем не может оторваться. А потому впивается пальцами в виски, отвлекая больную голову.       Язык Минхо слишком часто врет, не давая голоса фонарным бликам, запертым в радужке. Руки Минхо слишком часто бьют, не давая Джисону заметить, как стремительно высыхают реки.       — Ох, посмотрите, это же Сони. Давно не виделись, — на обкусанных губах один сарказм, — Поговаривают, в больничке валялся. Какой слабый, жалкий ребенок. Пожалеть тебя что ли? — слабая дрожь в пальцах шепчет: «Прости меня. Я так волновался». Запястья убегают в карманы — не смотри, Хан Джисон, отвернись.       Джисон ничего не отвечает, а молчит почему-то снова только Минхо. У него тишина сиреной воет в каждом движении. У него статика в волосах громче собственных мыслей. Для кого он молчит? От кого? Почему смотрит в упор и никогда прямо в глаза: на левую бровь, родинку на щеке, собственноручно оставленный шрам на переносице.       Почему-почему-почему?       Почему выдохнул, когда подумал, что Джисон не помнит пьяный поцелуй?       — Будешь? — протянутая зажженная сигарета тянет сладостью табака и горечью не успевшего еще до конца осесть яда на языке Минхо.       — Спасибо, — Джисону не сложно притвориться, будто его губу разбил кто-то иной, вместо стоящего рядом скомканного силуэта. Такой красивый, но такой болезненно нечестный, даже когда впервые позволяет себе правду.       — Ты много выпил? — зашипели мурашки на предплечьях.       — Очень, — Джисону вообще не сложно притворяться, потому что много выпил явно не он.       — Тогда, — тихо-тихо, почти срывая голосовые связки, — Мог бы ты посмотреть на меня?       Джисон и не переставал. Острые вопиюще идеальные черты лица. Легко разбросанные волосы. Напряженные до побелевших костяшек руки. И звезды, отражающиеся в других звездах.       — Ты красивый, — крикнутое из темных сияющих всеми драгоценностями мира бездонных колодцев.       Впервые молчит Джисон.       Утонул?       Утонул.       Захлебнулся и не смог выдавить даже хрипа смертника. Попробовал на вкус боль, разъедающие оттоки океана, жгучий оттенок виски и вечно искусанные губы.       Почему-почему-почему?       Почему испугались оба?       Почему оба сбежали?       Почему замолчали вдруг вдвоем?       — Чего молчишь, Хан Джисон?       Почему. Ты. Молчишь. Хан Джисон. Почему в твоих дымных, цветущих сразу гербарием глазах можно намертво засыпать себя пеплом? Почему ты кричишь так громко, что тебя нельзя услышать? Почему ты заставляешь дрожать всех подводных монстров одним только оттенком собственных волос, что выжжены не меньше сухой почвы в зрачках?       Почему ты соврал именно тогда, когда впервые услышал правду?       Ни конца, ни края и, что хуже всего, ни одного ответа.