Cherry cigarettes

      Северный ветер треплет каштановые волосы, обжигает холодом раскрасневшиеся щёки и едва ощутимыми прикосновениями пробирается куда-то за шейные позвонки — мальчишка вздрагивает, поднося к обветренным губам четвёртую по счёту сигарету, улыбаясь, не замечая их синевы — будто не чувствует.       Под ногами у Тайлера, у самого упрямого в мире Тайлера, который не верит в зимние холода и по прежнему надевает изношенные красные конверсы, — снег. Первые зимние осколки задерживаются в прядях мягких волос, оседают на пушистых ресницах и гасят, раз за разом гасят тот самый тлеющий никотин, который подобно глупой едкости на кончике языка обжигает привкусом металла. Привкусом первых минус пяти по Цельсию.       — Джош? — и Тайлер впервые решается спросить о чём-либо, прикоснувшись кончиками пальцев к предплечью мужчины лишь для того, чтобы задержать это робкое прикосновение на неисчислимую вечность, длинною в одно мгновение.       — Да? — мужчина улыбается уголками таких же потрескавшихся, наверняка до боли искусанных губ, стараясь не смотреть в омут медовых глаз мальчишки напротив. Лишь бы не утонуть. Завораживает. — Что не так?       Вопрос, оставшийся без ответа, так и не находит своего продолжения, и молчаливые диалоги звучат туманным эхом, оседая в тишине первого снега.       Но Тайлер улыбается. Вновь. Глупый, ещё совсем юный Тайлер улыбается уголками вишнёвых губ, совсем не имея желания думать о том, что минусовая температура вовсе не на улице: не в осколках снежинок, не в хрусте ледяного ковра под подошвами изношенной обуви.       Его собственная зима — Джошуа, который красит волосы в лиловый, курит крепкие, уже наверняка осточертевшие Мальборо, и раз за разом оставляет на бледном теле мальчишки едва ли не акварельные пятна винных оттенков, искуссно превращая столь невинное тело в холст собственного декабрьского пейзажа, который понятен только им.       Но бо́льшего, кажется, и не нужно.       Тайлер не ищет ответов на свои вопросы в солёной карамели поцелуев кровоточащих губ, и только льнёт ближе, прикрывая веки, когда Джошуа тянет мальчишку к себе, наверняка зная, что совсем скоро отпустит, продолжая убеждать себя в этом ежеминутно, лишь изредка оставляя поцелуи на макушке тёмных волос.       Изредка нежными прикосновениями очерчивая рельеф тазобедренных косточек и впалого живота, когда мнутся чёрные простыни в комнате, насквозь пропахшей лавандой и тёрпким грейпфрутом…       Изредка говоря себе о том, что привыкать — пагубная привычка. Привычка, которая хуже сигарет, холодных зим и хрустального Тайлера с губами привкуса солёных слёз, когда тот сидит на кухонном столе, натягивая на ладони рукава махрового свитера, и улыбается. Улыбается, когда кончики их носов соприкасаются снова, и снова, и снова…       Джошуа никогда не давал себе обещаний, но мысли, едкие мысли, заполняющие черепную коробку будто стеклянный аквариум, до того противны и возмутимо правдивы, что сам Джош, в очередной раз окрашивая свои волосы в цвет увядающих фиалок, почти готов признаться себе в том, что этот вкус ментоловой ежевики на облюбленным ветром губах — Тайлер. Мальчишка, который будто апрельские закаты делает этот декабрь теплее. Легче. Слаще. С привкусом вишни и спелой ежевики.       Зная, что им осталось совсем немного.