church

      Кэйа моргает раз, второй.       Реальность ощущалась крайне… нереальной. Технически, он понимал, как оказался в холодной квартире (боже, тут вообще когда-нибудь окна бывают закрыты?) Альбедо полностью голым, к этому вела логичная последовательная цепочка событий, начиная от знакомства с Альбедо в университете и заканчивая его случайно кинутой жалобой на то, что позировать для новой картины некому.       И Кэйа, конечно, будучи глупым, безнадёжно влюблённым (в первые недели их знакомства он ещё пытался убедить себя, что просто очень хочет потрахаться, но скептические взгляды Дилюка, Сахарозы и Лизы с Джинн заставили его быть честным с самим собой), абсолютно безрассудным и слишком самоуверенным, предложил себя в качестве модели.       Они тогда собрались в баре Дилюка; они — это Кэйа, Альбедо, Дилюк (который был там только для того, чтобы следить за Кэйей, ведь, ох, иногда он не умел видеть границы, особенно, когда дело касалось алкоголя), Розария, Венти и Джинн (просто группа поддержки Дилюка — и то ей было ужасно скучно без Лизы).       Так что.       Да.       Кэйа на глазах у четырёх человек (два из которых были трезвее трезвого) вызвался позировать для Альбедо.       Конечно, это запомнилось.       Конечно, он не сумел отвертеться.       И вот как он оказался тут — в квартире Альбедо, без единого куска ткани на теле («Не особо-то разница есть — с одеждой или без», — всплыл в голове уставший голос Дилюка).       — Можешь, пожалуйста, подвинуться немного влево? Чтобы естественный свет… — голос у Альбедо как всегда тихий, холодный, но вежливый. — Да, вот так, спасибо.       Кэйа не то чтобы стеснялся своего тела — наоборот, он знал, насколько был красив, даже Дилюк это признал однажды в юношестве, когда слишком уж выпил, но напрягал даже не факт оголения, а скорее этот изучающий взгляд Альбедо. Не возбужденно-изучающий, когда партнёр присматривается к тому, чего хочет коснуться, какой Кэйа привык видеть у тех, с кем спит, нет — по-настоящему изучающий, не желающий пропустить ни единой детали, лишь бы передать всё на холст в точности.       — Не знал, что ты так любишь рисовать обнажённые тела, — ухмыляясь, говорит Кэйа, лишь бы прогнать чувство неловкости у самого себя. — В этом есть какой-то скрытый подтекст? Что-то по Фрейду?       — Боже, Кэйа, — вздыхает Альбедо так, словно у него не осталось никакой надежды, хотя Кэйа только начал вообще-то. — Знаешь, вообще-то обнажённые тела привлекательны не только в сексуальном контексте. И это у меня к тебе появляются вопросы, если твоя первая мысль — именно о сексе.       Хотелось бы Кэйе, чтобы первую фразу Альбедо произнёс чуть громче, томнее и разложенный на мягких простынях, а не перед мольбертом с зажатым между пальцев карандашом.       И.       Господи.       Иногда сложно поверить, что Альбедо мог быть ещё более раздражающим, чем Кэйа, особенно, когда так умело метал стрелы одними ловкими фразами.       (зачеркнуть слово «раздражающим» — Кэйе это так, блять, нравится; такое не должно заводить, но заводит).       Обычно Альбедо использует этюдник — говорит, что так ему проще работать, но в этот раз, видимо, картина должна была стать действительно большой (для какого-то университетского проекта или экзамена… Кэйа не вслушивался), с кучей мелких деталей, которые к тому же не должны были отвлекать глаз от общей композиции, но это всё только со слов самого Альбедо, ведь Кэйа ничего не понимал в рисовании и не был уверен, что когда-либо поймёт.       — Сколько, говоришь, мне так надо простоять? Просто, знаешь, я разделся минут двадцать назад, а ты только взял в руки карандаш.       Альбедо глянул на него.       — Я предупреждал, что это надолго. Несколько часов точно, а это только первый день. И нам ещё необходимо поставить тебя в нужную позу, затем я сфотографирую тебя и сделаю метки на полу, чтобы в следующий раз поставить тебя точно так же.       Лучше бы ты поставил меня раком, думает Кэйа.       Даже в рисовании научный подход, ну что за человек, думает Кэйа.       — Фотографии? Где я абсолютно голый на фоне твоей квартиры? — тянет он сладким голосом, лишь бы пораздражать. — Альбедо, я всё понимаю, но ты мог бы просто сказать, если тебе не на что…       — Просто помолчи. Знаю, для тебя это непосильная задача, но пять минут, умоляю, дай мне просто пять минут, чтобы подумать, ладно?       Кэйа закатывает глаза, но покорно молчит — в знак согласия; показывает, что не произнесёт ни слова до тех пор, пока ему не разрешат. Альбедо ещё с минуту выкладывает всё, что нужно, расставляет кисти-краски-баночки-упаковки в удобном для себя формате и только после снова обращает внимание на Кэйю. Карандаша снова нет в его руках.       Альбедо подходит совсем близко, касается руки Кэйи, которую тот недовольно упёр в бок, явно думает, как бы правильно поставить.       Совершенно не смущается того, что Кэйа голый. Полностью голый.       Бесстыдный.       Пустые отстранённые глаза намекают на то, что сейчас Альбедо был где-то в прострации, абстрагировавшись от реального мира в слишком глубоких размышлениях, и Кэйа задавался лишь одним вопросом… Неужели, чтобы придумать обыкновенную позу для рисования, необходимо так сильно уходить в себя?       Наконец Альбедо ожил: потянул Кэйю ещё левее — прямо к стене, пытаясь выстроить нужную позу и ракурс, будто он действительно был фотографом, а не художником.       — Плечом к стене, нет, стой, не так, обопрись, как ты это обычно делаешь. — И пока Альбедо стоял едва ли не вплотную, Кэйа старался чётко исполнять все его указания. — Мне нравятся твои шрамы, они должны выйти немного вперёд… Опусти руку у стены, а второй возьмись за плечо… нет, это надплечье, а плечо у людей, ну, на руке, сверху, но тебе надо чуть ниже взяться… Да, вот так, молодец.       Кэйа… едва ли понимал, что бормочет себе под нос Альбедо. А ещё их разница в росте была до милого идеальной — ровно одна голова, Альбедо был буквально на уровне груди Кэйи, но зато командовал так, что сейчас Кэйа ощущал себя ниже.       Шрамы, рассекающие грудь и плечи (или надплечья, как сказал Альбедо), действительно вдруг стали как будто немного виднее, будто Кэйа намеренно их выпячивал, хотя вся его поза была, по сути, закрытой.       — А правда нравятся шрамы? — вдруг нелепо спросил Кэйа и тут же захотел себя ударить от того, каким вдруг искренним сделался его голос.       Альбедо поднял взгляд с его тела на лицо. Снова вернулся на шрамы, чтобы коснуться их рукой — то есть дотронуться голыми пальцами (ох, когда это он успел стянуть с себя перчатки…) до кожи Кэйи без каких-либо препятствий. В этом тоже не было сексуального подтекста или хоть капли флирта, зато была бесконечная нежность и восхищение, будто Альбедо действительно был в восторге от тела Кэйи.       — Они лишь являются напоминаниями о произошедших событиях — как трофеи. И твой глаз… Я бы тоже нарисовал его, но знаю, как ты относишься к тому, чтобы снимать повязку, и уважаю твое личное пространство.       Кэйа сглотнул.       Всё шло куда-то не туда.       — Я могу снять её, — сказал он, хотя хотел глупо пошутить, чтобы сменить тему, — думаю, сейчас мне… не так уж сложно это сделать.       Чёрт.       Дьявол.       Вот теперь всё точно покатилось не туда, куда надо.       — Уверен? Я хочу сделать фотографию. И этот рисунок не для себя — его увидят десятки людей, а то и целая сотня народу, я же уже говорил об этом.       Кэйе действительно не стоит заводить это дальше…       — Да, конечно, я не против. Я доверяю тебе и знаю, что ты сможешь нарисовать даже это чем-то действительно прекрасным.       Ох.       Альбедо сам потянулся рукой — той, что ранее лежала на груди, — к повязке; сначала просто проник ладонью под плотную ткань и только после потянулся уже обеими руками к затылку Кэйи, чтобы развязать её сзади.       Уточнение: ему пришлось немного встать на носочки.       Уточнение номер два: Кэйа постепенно становился лужицей.       Снова видеть мир двумя глазами было непривычно, но Кэйа был готов к этому ещё в тот момент, когда сам предложил снять повязку, а потому лишний раз не возмущался — смотрел на Альбедо двумя глазами, моргая чуть чаще, чем обычно.       — Я не смогу сделать что-то настолько прекрасное ещё лучше, — сказал он с мягкой, совсем-совсем небольшой улыбкой. — Осталось только распустить волосы. Не против?       У Кэйи язык присох к нёбу, поэтому пришлось молча мотать головой — нет, не против. Обычно он каждой бочке затычка, но Альбедо как будто знал о каком-то тайном переключателе: щелк — и вот Кэйа покорно молчит.       Волосы синими волнами мягко струятся по плечам — Альбедо откладывает повязку и резинку на тумбочку напротив.       Неужели они закончили с этим, о, Архонты.

***

      Альбедо заканчивает ровно в тот момент, когда естественное освещение солнца полностью покидает комнату — с сожалением хмыкает и говорит Кэйе, что тот свободен.       — Но впереди ещё пара дней, — говорит он ровным голосом, — если ты не передумал.       У Кэйи затекло всё. У Кэйи неприятно колет правый глаз. У Кэйи мороз бегает по коже.       — Нет, — отвечает Кэйа, — не передумал.       Кажется, за эти часа четыре-три он сам успел привыкнуть к тому, что стоит в чём мать родила, а потому осознание того, что пора бы одеваться, пришло только в тот момент, когда взгляд Альбедо вдруг изменился — он спустил его чуть ниже лица, затем ещё ниже — груди, а там и к паху, который, конечно, блять, не был прикрыт.       На этот раз скользящий по телу взгляд не был таким сосредоточенным; он даже стал похож на возбужденный.       Или, может, Кэйа просто выдаёт желаемое за действительное?       — Как ты получил тот шрам у себя на груди? — спрашивает Альбедо, но взгляд его, очевидно, ниже груди.       Знает, что может у Кэйи спросить всё что угодно, не задумываясь о личных границах, и нагло этим пользуется.       — Кажется, тогда я пьяный полез в драку за прекрасную леди, — за Дилюка; но, эй, он действительно был пьян, а те ублюдки оскорбляли Дилюка в его собственном баре. Да, может они уже и не так близки, но Кэйа всё ещё любил своего брата — и знал, что тот тоже его любит. Даже сквозь собственное недоверие. — Откуда такой повышенный интерес к моему телу?       Альбедо — спасибо тебе, Господи, — возвращается взглядом на его лицо и выглядит почему-то не так, как обычно, но Кэйа не может понять, что же изменилось, тем более прошли буквально считанные секунды.       — Должен же я знать объект своего изучения. Ты кажешься более умным, Кэйа.       — Эй, к чему это…       — Лезть в драку, находясь в алкогольном опьянении…       — Иногда я не понимаю, почему до сих пор не полез в драку с тобой. — Ложь. В какой-то степени. — Кто из нас действительно невыносим — так это ты.       Альбедо ухмыляется этой своей ухмылочкой, но не смеётся — сдержанно пожимает плечами.       Кэйе хочется стонать: от отчаяния, возбуждения и желания сцеловать это дурацкое выражение лица.       — Твои вещи в ванной.       Кажется, всё снова вернулось на круги своя.

***

      Оказывается, позировать для полноценной картины — действительно очень трудно; в какой-то момент Кэйа решил, что умрёт раньше, чем Альбедо закончит свое творение, но сегодня он, сделав пару мазков после того, как Кэйа разделся, спокойно сообщил, что всё завершил.       — Серьёзно? — недовольно тянет Кэйа, разминая затёкшие за пару минут мышцы рук. — Ты заставил меня раздеться и встать чётко в ту же позу ради нескольких мазков?       — В картинах важна каждая деталь, каждая мелочь, — отвечает Альбедо тем же ровным тоном, но в его голосе явно слышна улыбка. Ах. Он это нарочно, не так ли? — И к тому же… разве это было так уж сложно? Неужели для тебя это насколько непосильный труд, а, Кэйа?       — Не очень-то нравится светить своим голым телом лишний раз, уж прости.       Альбедо смеётся — боже, за этот смех Кэйа готов хоть весь год позировать по несколько часов нагим.       — Что-то ты не спешишь одеваться, хотя я закончил. Может, причина твоего недовольства в другом, мм?       Это правда: Кэйа разве что обратно собрал волосы в хвост и завязал повязку на глазу, а вот проходить в душ не особо торопился — настолько привык ходить без одежды в квартире Альбедо; вообще-то он ничего не имел против подобной привычки, но уж лучше бы она выработалась при других условиях.       — Просто признай, что ты слишком очарован моим телом и поэтому отправляешь меня поскорее одеться — лишь бы не поплыть прямо тут, — закатывает глаза Кэйа и уже действительно хочет идти одеваться, как Альбедо снова коротко смеётся, вытирая руки о полотенце, лежащее рядом с палитрой.       — Я и не отрицал, что мне нравится твоё тело, но не настолько, чтобы плыть, — отвечает он так, будто каждый день сообщает своим лучшим друзьям, которые в него влюблены, что те сексуальны.       — Теперь у меня только больше причин не одеваться.       — Хм, — Альбедо вдруг поднимает на него взгляд с улыбкой, прекращая разбирать всё, что осталось после сеанса рисования в несколько дней, — я не против. Мне правда нравится твоё тело.       — Ага, ты так очевидно выводишь меня на шутки только ради того, чтобы после завуалированно назвать меня озабоченным, не так ли?       Альбедо пожимает плечами и подходит к нему, внимательно изучая с головы до ног.       — Да нет. Ты красив как с эстетической точки зрения, так и с физиологической. Не удивлён, что у тебя было так много партнёров.       Кто из нас тут ещё красив, думает Кэйа.       И, ого, Альбедо флиртует?       — Хочешь стать одним из них?       — Безумно.       Хотелось бы знать, кто же из них всё-таки первый склонился для поцелуя, но это уже не имело значения — не имело значения вообще ничего, когда на вечно холодных и тонких губах Кэйи вдруг оказались губы Альбедо; он тут же вцепился в плечи Кэйи, совершенно не стесняясь своего удовлетворённого стона, когда Кэйа углубил поцелуй и переместил свои руки на чужую талию — узкую, красивую, но одетую чуть ли не в три слоя одежды, которая сейчас явно мешалась.       Альбедо, не отрываясь, потянул его в комнату — к кровати, догадался Кэйа, когда они вдруг поменялись местами и когда Альбедо толкнул его на мягкое одеяло, всё ещё продолжая целовать.       — Стой, боже, вау, — выдохнул Кэйа, потому что действительно не ожидал такого напора. Что ж, это было неожиданно, но в приятном смысле; Альбедо точно был совершенно бесстыдным и нетерпеливым, это выдавали его горящие глаза и покрасневшие щеки, но выражение лица так и не изменилось — всё та же ухмылка украшала припухшие губы. — Я бы и рад продолжить, но не кажется ли тебе несправедливым тот факт, что на мне разве что серёжка в ухе, а на тебе — слоев сто одних только футболок. Хочется как-то уравнять наши права.       Альбедо помотал головой и снова поцеловал его; как же он хорошо сидит на коленях Кэйи, это невозможно, он будто был создан для этой позы.       — Ещё пара минут, я так давно мечтал это сделать, ты не представляешь.       О, ещё как представляет.       Вслух этого Кэйа так и не сказал — его рот и губы уже были заняты Альбедо, который параллельно пытался расстегнуть на себе рубашку и стянуть перчатки, что, конечно, получалось ужасно, учитывая то, как дрожали руки от нетерпения, поэтому Кэйа любезно помог ему — сначала стянул перчатки по одной, а затем уже потянулся к рубашке, осознавая, как крепко у него стоит.       — Можно снять твою повязку? Пожалуйста, Кэйа, я…       Он почти хнычет и ерзает прямо по стояку Кэйи.       — Да-да-да, для тебя всё что угодно, только поскорее, — шепчет Кэйа и ведёт руками по торсу Альбедо.       Прохладная кожа без и единой родинки или шрама почему-то наоборот обжигает, но Кэйю всё устраивает — он сжимает в одной руке узкую талию, прекрасно зная, что там останется след от его ладони, а второй — ведёт по грудной клетке, пересчитывает рёбра и накрывает один сосок пальцами, чтобы затем сжать его и получить от Альбедо ещё больше торопливых ёрзаний и стонов. Таким Кэйа его ещё не видел: возбужденный, нетерпеливый, с покрасневшими щеками и румянцем прямо на шее… Альбедо стал как будто в разы красивее, хотя, казалось бы, куда ещё лучше-то.       Повязка падает на кровать, когда Альбедо удаётся её зацепить пальцами и стянуть (развязывать узелок — слишком долго, сейчас он немного не в том состоянии); второй глаз Кэйи снова оказывается на виду, но Альбедо не морщится, не пытается отвести взгляд или уйти — ничего из этого он не делал и все те несколько дней, пока прорисовывал каждую деталь в лице и теле Кэйи, потому что ему, похоже, действительно нравилось то, как сверкает потянутый туманкой темный глаз.       — Ты им видишь? — тихонько спрашивает Альбедо, выцеловывая щеку со стороны обычно скрытого под повязкой глаза.       Кэйа плавится.       Почти буквально: так много нежности и одновременно нетерпеливого возбуждения он не получал ещё ни от кого, а Альбедо как будто только что сломал все его шаблоны.       — Да, но гораздо хуже, — честно отвечает, пытаясь словить своими губами губы Альбедо, но тот, улыбаясь, уворачивается, чтобы спуститься к шее, где оставляет пару ярких засосов.       Комната сужается в размерах, а вся её обычная прохладность будто растворяется — сейчас Кэйе скорее очень-очень жарко, но по-приятному жарко; он хватается руками за чужие узкие бедра (которые — ох, какая несправедливость — всё ещё были скрыты тканью тёмного денима), приподнимая их, чтобы прижаться ещё ближе, и Альбедо звонко стонет. Он трётся своим членом об обнажённый живот Кэйи, и это должно быть неприятно из-за плотной джинсы, да, определённо должно, но Кэйе так хорошоприятноневозможно, что он запрокидывает голову, открывая доступ к загорелой шее, по которой уже стекает несколько капель пота — Альбедо тут же спешит их слизать, сжимая в руках крепкие плечи.       — Расстегни ширинку, пожалуйста, Кэйа.       То, как Альбедо произносит его имя, должно быть запрещено законом.       Кэйа подчиняется: отпускает бедра, чтобы двумя руками расстегнуть пуговку, а затем и ширинку — тянет замочек вниз и тут же ему открывается вид на стоящий член Альбедо, прижатый к животу.       — Ты всегда без белья ходишь или сегодня особенный день? — обыденно интересуется Кэйа (хотя это всё-таки немного ложь: обычно в повседневной у него не сбивается голос от возбуждения), стягивая джинсы к коленям.       — Если я скажу, что всегда, — выдыхает ему в ухо Альбедо с явной ухмылкой в голосе, — какова будет твоя реакция, Кай?       Чёрт.       Кэйа стонет и хватает член Альбедо, размазывая естественную смазку, которой он уже буквально сочился, по всему основанию.       — Я буду очень жалеть, что не пытался стянуть с тебя джинсы раньше.       Альбедо пытается смеяться сквозь стоны удовольствия, но получается откровенно плохо — Кэйа так хорошо ему дрочит, что вылетают любые мысли из головы и уже как-то не до смеха.       В конце концов Кэйе приходится заставить Альбедо встать с его колен, чтобы стянуть с него джинсы окончательно; в процессе они пытаются продолжать целоваться, но это едва ли возможно, так что приходится бросить эту идею и снова в четыре руки раздевать Альбедо, который от нетерпения и сильного желания уже весь извелся.       Они вместе падают на постель, но теперь сверху оказывается Кэйа — прижимает тонкие запястья к кровати и заставляет Альбедо красиво изгибаться, запрокидывая голову. Желая ответить, Кэйа склоняется к его шее и оставляет засосы, но уже далеко не два — пытается разукрасить ими всю-всю шею, не упуская ни миллиметра кожи, а затем кусает наливающиеся кровью следы, на что Альбедо снова выгибается и стонет, пытается хоть как-то потереться своим стояком о живот Кэйи, но тот не позволяет — хочет помучить подольше, показать, каково ему было всё то время, пока они общались.       Кэйа спускается поцелуями-укусами ниже, к ключицам; лижет ярёмную впадину и тут же прикусывает саму ключицу, позволяя, наконец, Альбедо потереться о свое тело, потому что тот уже весь изметался по постели в муках перевозбуждения.       — Отпусти руки, — недовольно тянет Альбедо, — пожалуйста, я так хочу тебя коснуться, Кай…       Кэйа ещё никогда не видел его настолько беззащитным и умоляющим; это совершенно не тот Альбедо, который на любую колкость Альбериха мог ответить раза в два похуже — это доведенный до исступления Альбедо с горящими щеками и ушами и с глазами, застеленными пеленой возбуждения. Кажется, Кэйа видит в них слёзы от такого сильного желания.       — Будешь хорошим мальчиком для меня? — шепчет он в ухо Альбедо, по-прежнему сжимая запястья в своих пальцах, но уже готовый их отпустить. Самому хочется поскорее ощутить чужие касания.       — Боже, да, умоляю, я буду самым лучшим, т-только…       Кэйа освобождает его руки. Альбедо тут же обнимает его за шею и тянет для поцелуя, обвивая своими красивыми худыми ногами бедра Кэйи, из-за чего их члены теперь соприкасаются, и, ох, Кэйа подумать не мог, насколько это приятно — тереться о тело Альбедо, пока тот влажно целовал его, оставляя своими короткими ноготками следы на задней части шеи.       Его ладони сползли на спину Кэйи; Альбедо удовлетворённо промычал и прижался ещё сильнее, показывая, как сильно он хочет, чтобы они наконец начали, но Кэйа отрывается от его губ с лёгкой ухмылкой.       — Ты хороший мальчик, помнишь? Просто доверься мне.       И спускается вниз — лицом к паху.       — Где у тебя смазка?       Альбедо тяжело дышит и едва ли соображает, чего от него хотят, но всё равно слабо отвечает:       — Под подушкой.       И даже сам тянется туда рукой — ему достать проще, поэтому он бросает полупустой тюбик Кэйе, который, глядя на количество, оставшееся внутри, смеётся. Целует внутреннюю сторону бедра Альбедо, слизывая солоноватый вкус кожи, чтобы запомнить его навсегда, впечатать в себя и никогда не забывать. Он мог бы сразу начать растягивать Альбедо, но так ведь неинтересно: Кэйа не ради быстрого перепихона ждал несколько месяцев своей жизни, поэтому он, оставив удовлетворяющее его количество засосов на бёдрах, поднялся выше и на пробу лизнул основание члена Альбедо, на что получил сверху протяжный выдох.       — Можешь взять меня за волосы, — сообщил Кэйа, отстранившись, — только не тяни и не толкайся бедрами — просто держись за них, хорошо?       Альбедо перевёл на него горящий взгляд и, кивнув, действительно схватился за темные длинные волосы, крепко сжимая их между пальцев, но не пытаясь никак контролировать Кэйю, зная, что тот легко может просто всё прекратить.       — И называй меня Каем чаще, — сипит Кэйа напоследок, — мне это нравится.       Тут же снова берет в рот — не лижет в этот раз, именно берет в рот, начинает с головки, но не особо тянет и быстро опускается до половины, пропуская горячий член за щеку, закатывая глаза от удовольствия; он давно мечтал об этом.       — Кай… Глубже, пожалуйста, прошу, я…       Кэйа без лишних вопросов опускается до основания и чувствует, как член упирается в глотку, мешая дышать, но ему это даже нравится; к тому же, должен же Альбедо быть вознагражден за то, что так хорошо держится и действительно не толкается бедрами, несмотря на то, как сильно хочет, — это видно по его влажными глазам и излому бровей, а ещё чувствуется по усилившейся хватке в волосах. Кэйа смотрит прямо на него, глаза в глаза, когда начинает двигать головой: сначала медленно, полностью выпуская, а затем заглатывая так сильно, как это возможно, после — начинает двигаться быстрее, подключает язык и крепко сжимает бледные бедра в своих руках.       Когда хныканья Альбедо превращаются в настоящие громкие стоны, Кэйа останавливается — отстранившись, сжимает член у основания, из-за чего Альбедо разочарованно выдыхает.       — Ты издеваешься надо мной, — закатывает глаза он, и в этом жесте почти угадывается привычный Альбедо, разве что щеки очень уж подозрительно раскраснелись.       — Не время заканчивать, — просто отвечает Кэйа и наконец берет в руки смазку, которую успел отложить неподалёку. — Закинешь ноги на мои плечи?       Альбедо смотрит на него со смесью восхищения и скептицизма.       — Выдержишь, а? Помнится, недавно ты жаловался на то, что тебе тяжело несколько минуток постоять в одной позе.       Кэйа кусает его за бедро.       — Ты раздражающий сукин сын, — беззлобно оповещает он, — мне больше нравилось, когда ты стонал что-то вроде «ах, Кай, глубже». Куда же делся тот Альбедо?       Его пихают ногой то ли в плечо, то ли в голову — Кэйа, благо, успевает увернуться.       — Не время для Ваших игр, сэр Альбедо, — качает головой он, откручивая крышечку от тюбика, — я, конечно, обычно за, но не сейчас. Всё потом, потом.       Первый палец входит легко: Кэйа перед этим смазал и его, и сжавшийся вход Альбедо, на что вновь получил стон. Даже как-то… подозрительно легко. Кэйа добавляет второй и разводит пальцы ножницами — проверяет свою теорию и…       — Ого-о, когда ты успел? Утром? Вчера вечером?       Альбедо насаживается на его пальцы, потому что сейчас ему не давали никаких указаний. Стонет и хватается руками за простынь.       — Прямо… Глубже, ну же, Кай, ах. — Его живот явно поджимается от возбуждения, и Кэйа смотрит на это с настоящим восхищением. — Прямо перед твоим приходом.       — Без белья, полностью готовенький и со смазкой под подушкой… Неужели это был твой план?       Кэйа вставляет третий палец и с наслаждением трахает Альбедо так сильно, как может, чувствуя, как сжимаются горячие атласные стенки. Хочется уже поскорее вставить, но ещё больше хочется подвести Альбедо к краю — к той черте, перейдя которую, он будет умолять Кэйю.       — Не раскрываю своих секретов, прости.       Ах, ну раз так, думает Кэйа.       Хмыкает и, сжав в одной руке основание члена, а второй трахая Альбедо, снова насаживается ртом на головку, втягивая щеки, чтобы было максимум ощущений. Не самая удобная поза в мире, потому что опереться не на что и приходится прилагать максимум усилий, чтобы держаться, но Кэйа готов пойти на такие жертвы ради тех прекрасных звуков, что издавал не менее прекрасный розовый рот Альбедо; а ещё он действительно закинул свои ноги на плечи Кэйе — пока что это не играло никакой роли, но, как только Кэйа закончит с тем, что начал, и приподнимется, чтобы войти… Он сам простонал от нарисовавшейся картины в голове, и этот стон вибрацией прокатился по возбужденной плоти во рту, заставляя Альбедо снова крепко ухватиться за растрепавшиеся синие волосы.       — Кай… пожалуйста, Кай, я ведь был хорошим мальчиком, может мы просто уже…       Надменный полусмеющийся тон снова испаряется — Альбедо весь растворяется, тонет в собственном возбужении и желает больше, чем уже имеет, и Кэйе это безумно нравится.       Кэйа вытаскивает пальцы и, наспех смазав себя (чёрт, он такой твёрдый), поднимается выше, чтобы иметь возможность войти. Альбедо и правда всё ещё держит свои ноги на его плечах, и такой растяжке можно только позавидовать, но сейчас Кэйе не до этого: он медленно входит в растянутое отверстие, прижимаясь носом к шее Альбедо, пока тот хватается руками за его спину. Снова неосознанно дерет ногтями кожу, но Кэйа не против, ему нравится чувствовать, как раскрываются неглубокие порезы, которые заживут не так скоро, как хотелось бы.       — Ты можешь сразу… Да, да, вот так, Кай, я так тебя люблю, я-я с самого нашего знакомства…       — Альбедо, — тянет Кэйа и двигает бёдрами; ему так горячо-горячо-горячо, — просто… помолчи, если не хочешь, чтобы я…       — Я хочу, очень хочу, пожалуйста, сделай это, давай.       Кэйа сдаётся — сразу берет жёсткий быстрый темп, кусая шею Альбедо до красных отпечатков его зубов; Альбедо в ответ стонет так, что их наверняка сейчас слышит весь подъезд. Ох, да, это даже хорошо, пусть все слышат, как хорошо Альбедо было с Кэйей, как он умел стонать, цепляясь руками за его спину, как хорошо мог сжиматься внутри и как красиво плакал от возбуждения. Это Кэйа заметил лишь в тот момент, когда оторвался от шеи и заглянул в его лицо: влажные дорожки тянулись по щекам, но Альбедо не было ни капли больно, наоборот, он просил «ещё, пожалуйста, ещё-ещё, только не останавливайся», и Кэйа не останавливался — он двигал бедрами сильнее, глубже, понимая, что каждый раз задевает простату.       Мышцы Альбедо начали сокращаться; это Кэйа понял, когда его внутри сжало особенно сильно. Он одной рукой провел по бледному предплечью, и Альбедо, поняв безмолвный намёк, дал ему свою руку; второй Кэйа гладил его щеку, стирая дорожки слез, губами выцеловывая подбородок.       Нежность и грубость перемешались между собой, даря незабываемый кайф, и в какой-то момент Альбедо просто прикусил плечо Кэйи с хныком.       Кончил ему прямо на живот — много, хорошо.       Сжимается в последний раз, и тогда Кэйа тоже кончает, кончает прямо внутрь, ощущая странное удовлетворение от мысли, что он заполнил Альбедо.       Наверное, им стоит поговорить обо всем этом, но Альбедо засыпает сразу после того, как Кэйа выходит и обтирает их салфетками, находящимися на тумбочке.       Не остаётся ничего другого, кроме как устроиться поудобнее (читать как: осторожно обнять Альбедо) и тоже уснуть.       Они ещё успеют поговорить.

***

      — Ты должен мне две бутылки вина из своего погреба, Дилюк, — тянет Венти, кивая головой на двух обнимающихся парней за столиком в дальнем углу бара.       В силуэтах легко угадываются Альбедо с Кэйей.       Дилюк качает головой.       — Не думал, что они сойдутся так… скоро.       Звонкий смех Венти раздаётся по всему бару.       — Тебе надо чуть больше верить в своего брата.