Великий подражатель

      Не знаю, задумано так было или нет, но следующее собрание литературного клуба куда больше напомнило мне маскарад, чем совещание. Все мы явились разодетыми в пух и прах, как юноши девятнадцатого века: в шейных платках, фамильных сюртуках и с накрахмаленными воротниками. За исключением Даньки и Гаврюши: первый пожаловал в бесформенном халате (который, казалось, мог вместить заодно весь клуб вместе с талисманом), а второй явился, как обычно, в аккуратненькой рубашке и бежевых штанишках.       — Господа! Прошу вашего внимания, — Костя начинал свою речь как взрослый. Его пенсне вписалось в избранный им образ до крайности удачно. Ведь вещать перед гурьбой мальчишек готовился не кто иной, как Александр Андреич Чацкий.       — Слушаем-с, — с важностью произнёс Филька, и все тут же замолчали.       Все мы немного стеснялись цитировать своих героев. Не успели прочитать свои книги и сейчас держались того самого образа, который придумали для себя сами. Только Даньке было по барабану: он лежит себе, кутаясь в халат, ему даже из роли выходить не приходится. Гаврюшка кажется немного потерянным: сжимает свою свечечку в руках и изредка шипит, когда парафин капает на руку, обжигая ладони. Недолго думая, мы у него эту свечку забрали, чтоб пожарной безопасности не нарушать. Мальчик смотрел на погасший фитилёк округлёнными глазами, а потом и вовсе неожиданно заплакал.       — Ну тише, тише, юноша. Будет Вам. Вы лучше берегите честь смолоду, а то прослывёте плаксой, — успокаивал Филька «Гринёв», как мог.       Пётр «Раскольников» взирал на всё с видом разорённого чиновника, хоть и был бедным студентом из Петербурга. Лозунга «Тварь ли я дрожащая или право имею?» клуб не оценил и не понял. Ромео, например, верить в то, что он может быть тварью, решительно отказался. Зато он было предложил Гаврюше занять место Ленского: стоило объяснить ребёнку, что Владимира застрелят на дуэли — тот ещё пуще разрыдался.       Данила «Обломов» начинал потихоньку выходить из роли, всё больше раздражаясь. Судя по всему, путешествие в Обломовку нам тоже не светило. Я с облегчением отметил то, что Костя припрятал отцовские инструменты в сарай (собрание проходило в мастерской). Судя по лицу Петра «Раскольникова», пойти за своим литературным образом ему очень хотелось.       — Господа, я прошу тишины, порядка и внимания! Можно только тишины. Голова от вас идёт кругом, — досадовал Костя «Чацкий», — карету мне, карету!       Никто его не слушал. Даже я зажал уши руками, мысленно прокручивая фразу об одном и том же:       Одной кареты будет маловато.

***

      Я дерзнул явиться на собрание немного не вовремя. От меня можно было этого ожидать. Я был уверен, что моё появление не вызовет особого удивления. Однако кто ж знал, что удивляться здесь буду я?..

***

      Внезапно появился он.       И всё как-то переменилось.       Вару не был похож ни на одного из нас. Никаких накрахмаленных платков (от своего у меня уже нещадно расчесался нос), никакого исторического шика. На первое литературное собрание он пожаловал разодетым как стиляга. Поверх запачканной футболки его костлявые плечи укрывал мешковатый твидовый пиджак в чёрно-белую полоску. Парусиновые брюки с подворотами едва прикрывали сандали вычурно-апельсинового цвета. Напоследок всю эту красоту венчала капитанская фуражка и щедро обмотанный вокруг шеи огромный шерстяной шарф.       Вару прошёл в середину комнаты, где против сил самой природы установился порядок. Даже ветер притих. Я в своём крохотном пенсне, взятым специально для этой роли, едва мог разглядеть его как следует. Очки сбивали с толку и очень мешали. Снять их никак не получалось: для большей надёжности я привязал к ним верёвочки, свободные концы которых связал друг с другом в тугой узел где-то за ушами. А между тем Вару улыбался. Внезапно описав в воздухе кривую, щёлкнул пальцами и торжественно заверил:       — Командовать парадом буду я!

***

      Мне до сих пор не верится, что всё обернулось в мою пользу! Сама судьба мне говорит: дерзай, великий комбинатор, ты всё можешь. Вот твой звёздный час, золотой теленок, вот тебе двенадцать стульев и свадьба с мадам Грицацуевой! Очень рад, однако. Очень рад.       Я прошествовал в середину комнаты, как почётный гость на торжественном приёме пробирается к руке хозяйки. Публика здесь собралась самая разношёрстная. Как говорится: «Цели намечены, перья наточены, пушки заряжены, роли разучены», — всё в точности, как я предполагал. Вот они — господа присяжные заседатели. Определились ли вы за каким героем пойдёте?       — Эта комната могла быть обставлена только существом с воображением дятла.

***

      Костя тут же вспыхнул:

— Послушай! Ври, да знай же меру.

      — Не устраивайте преждевременной истерики. Если вы уже не можете не переживать, то переживайте молча.       Обе фразы прозвучали в неподвижном воздухе как пара выстрелов. Реплики Вару что шальная пуля — одна разит острее предыдущей.

— О! если б кто в людей проник: что хуже в них? Душа или язык?

      — А нам грубиянов не надо. Мы сами грубияны.

— Хорош! Пустейший человек, из самых бестолковых.

      — Папаша, вы пошлый человек!

— Вы правы: из огня тот выйдет невредим, кто с вами день пробыть успеет, подышит воздухом одним, и в нем рассудок уцелеет.

      — Жертва! Что вы знаете о жизни и о жертвах? Вы думаете, что, если вас выселили из особняка, вы знаете, что такое жизнь? И если у вас реквизировали поддельную китайскую вазу, то вы знаете, что такое жертва? Жизнь, господа присяжные заседатели, — это сложная штука, но, господа присяжные заседатели, эта сложная штука открывается просто, как ящик. Надо только уметь его открыть. Кто не умеет, тот пропадает.       Вару произносил эти слова с таким заразительным воодушевлением, будто знал их с рождения и с каждым годом всё больше убеждался в правоте этих слов. Он искренне наслаждался этой ролью, как наслаждается актёр кино или спектакля своим амплуа. Невыразимое веселье читалось в блеске его глаз, ликующие волнение — во всей его фигуре. Казалось, ему удалось слиться с литературным образом в единое целое, и чем выразительнее и чётче произносил он его реплики, тем больше ощущал себя героем.       Безусловно, он горел этой ролью. Я никак не мог понять, какой герой смог подобраться к его сердцу так близко. Кто-то протянул ему руку прямиком с книжных страниц, зазывая в приключение вместе с собой. И Вару ему доверился.       Он был восхищён, поражён, очарован!.. Впервые увидев его таким, я не мог поверить своим глазам и понять, кого же эти остроты и капитанская фуражка с полосатым пиджаком мне так напоминают… И как я до сих пор этого не заметил?       После этой тирады Костя ретировался и стушевался. Будто разом позабыл все свои монологи, которые так блестяще перед нами разыгрывал. На Вару мы взирали с новоприобретённым уважением. В глазах всех читалось одно и то же: вот за таким героем мы готовы пойти далеко и надолго.       — И кого же ты выбрал? — процедил Костя со слезами обиды на глазах. — Ну же, рассказывай!       Мне его в тот момент стало жалко. Стоит вспотевший, встрёпанный, как воробей, сражённый наповал в красноречивом поединке. Вылитый Чацкий. Только ему от этого не веселее…       — Говори сейчас же! Не тяни! — гаркнул Костя, треснув по столу обеими руками.       Вару подошёл к нему вразвалочку, потрепал по белокурым волосам и, глядя в серые глаза с сочувствием, улыбнулся:       — Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?       Не успел Костя привести в движение свой кулак, как удрал Великий комбинатор, точно его и не было. А у меня теперь и вовсе не осталось никаких сомнений.       Пересчитав все стулья, я убедился в своей догадке, и меня словно осенило. Так вот кого мне так напоминал Вару! Базаров и Печорин подвинулись, уступив место очаровательному мошеннику, великолепному мерзавцу и антигерою. Всё встало на свои места! И я, не в силах сдерживать своих эмоций, неуместно громко рассмеялся.       После визита Васьки «Бендера» стульев осталось одиннадцать.