Та же девушка — и всё та же беда!

      — Малыш! — слово сорвалось с губ Эдмунда Пэвенси резким, почти звериным рыком, когда он шагнул за порог помещения, где ещё минуту назад решалась его дальнейшая возможная судьба — судьба, как ему казалось, достойная славы и желании доказать себя, а не равнодушных бланков и сухих взглядов. — Да он всего на два года старше меня!       Дверь за спиной глухо хлопнула, отрезая запах лекарств, металлический привкус ожидания и унизительное чувство, будто его измерили линейкой, взвесили и признали недостаточно высоким. Брюнет шёл быстро, слишком быстро для обычной улицы где люди наоборот вели неспешные, полные вздыхании беседы, да и чего скрывать, где было весьма много привлекательных парней. Пэвенси ходил так, будто хотел убежать не от здания, а от чего-то личного?       — Я — Король! — продолжал он, почти не обращая внимания на прохожих, пока голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я сражался! Я был полководцем!       Люси шла рядом, стараясь не отставать. Она уже не была той крошечной девочкой с широко распахнутыми глазами, что впервые шагнула сквозь платяной шкаф. Она тяжело выдохнула, и в этом выдохе было столько усталой взрослости, что самой себе она показалась старше своих лет.       — Не в этом мире, — тихо напомнила девушка, и слова её упали между ними, как холодная монета на камень.       Эдмунд усмехнулся — коротко, горько.       — Да. Теперь я торчу здесь и сражаюсь с Юстэсом Кларенсом Вредом, — юноша почти выплюнул имя. — Не зря у него такая фамилия.       Он остановился у велосипеда, прислонённого к стене, и с резкими, неловкими движениями начал закреплять купленные сестрой продукты. Верёвка скрипела, пальцы путались, а злость не находила выхода. Для него это была не просто бытовая мелочь — это было окончательное доказательство падения с высоты трона до уровня повседневной суеты. Он все никак, быть может не хочет этого, привыкнуть не может.       Люси на мгновение отстала. Её внимание привлёк не братец и даже не его бурчание, а сцена чуть поодаль. Один из солдат — высокий, уверенный, в аккуратно сидящей форме — что‑то тихо говорил красивой, застенчивой блондинке. Та смеялась — слишком старательно, слишком мягко, при этом удерживая громкость, и выглядело так, словно репетировала этот смех заранее. В нём не было искренности, однако, отчетливо было желание понравиться.       Младшая из семьи смотрела, не отрываясь. Асфальт под ногами вдруг стал интереснее всего остального мира, и она, не отдавая себе отчёта, повторила жест девушки — медленно заправила прядь волос за ухо.       — Чего это ты? — Эдмунд заметил её задержку и обернулся, нахмурившись.       Отважная вздрогнула, словно пойманная на чём‑то постыдном.       — Да так, ничего, — быстро ответила она и поспешно шагнула ближе, стараясь увести брата подальше, туда, где не было ни солдатских взглядов, ни этого странного, смущающего ощущения взросления.

**

      «Дорогой дневник, уже 253 дней у нас живут мои двоюродные брат и сестра ― Эдмунд и Люси. Не знаю, сколько я еще смогу выносить их ненавистное общество. Если бы с родственниками можно было относиться как с насекомыми, было бы проще. Я бы посадил их в банку, или наколол на булавку…»       Дальнейшую запись прервал девичий голос Люси, сообщившаяся о своем приходе.       Жил‑был мальчик по имени Юстэс Кларенс, а по фамилии — Вред. И, признаться честно, фамилию эту он носил не случайно, а с усердием и почти заслуженно. Родители звали его Юстэсом — сухо, чётко, без всякой теплоты. Учителя предпочитали обращаться к нему по фамилии, будто заранее соглашаясь, что иного обращения он не достоин. А как называли его друзья? На этот вопрос ответить затруднительно, поскольку друзей у Юстэса практически не существовало.       Сам Юстэс обращался к родителям исключительно по именам — Гарольд и Альберта. Так было заведено в их семье, потому что оба они считали себя людьми передовыми, современными и, как им казалось, чрезвычайно прогрессивными. Они презирали всё «обывательское» и «устаревшее»: не ели ничего сытного, не пили, не курили и с нескрываемым отвращением относились к синтетическому белью. Мебели в доме почти не водилось — стулья считались вредными для осанки, подушки — излишеством, а окна оставались распахнутыми настежь в любую погоду, будь то зной или промозглый холод. Дом напоминал не жильё, а странный эксперимент над человеческим терпением.       Юстэс Кларенс искренне утверждал, что любит животных. Правда, под этим он понимал исключительно насекомых — и то лишь в мёртвом, аккуратно засушенном виде, приколотых булавками к картону. Его радовали жёсткие крылья жуков, неподвижные лапки и полное отсутствие всякой жизни. Любил он и книги, но не такие, где есть приключения, чудеса или хотя бы живые чувства. Нет, его интересовали исключительно тома с таблицами, схемами и иллюстрациями машин, а также изображения упитанных детей, выполняющих гимнастические упражнения с невыразимым усердием на лицах.       Зато двоюродных братьев и сестёр — Питера, Сьюзен, Эдмунда и Люси Пэвенси — Юстэс не любил всей душой. Впрочем, узнав, что двое младших приедут к ним погостить, он неожиданно обрадовался. Причина была проста и весьма неприятна: ему отчаянно хотелось кого‑нибудь помучить. Сам он был хилым и слабым — не справился бы даже с крошкой Люси, не говоря уже об Эдмунде. Но при этом Юстэс обладал особым даром: он знал десятки способов уколоть словом, задеть, унизить и испортить настроение, особенно если человек находился у него в гостях и не мог просто взять и уйти.       Эдмунд и Люси вовсе не горели желанием ехать к тёте Альберте, но выбора у них не было. Их отца пригласили в Америку читать лекции, и мать он взял с собой — как‑никак, она не отдыхала уже добрых десять лет. Питер готовился к вступительным экзаменам у старого профессора Кёрка, в доме которого когда‑то все четверо пережили самые удивительные и опасные приключения. Взять с собой всех детей оказалось слишком дорого, и потому в путешествие отправилась лишь Сьюзен.       Родители считали её красавицей. Училась она не блестяще, но была умна и рассудительна, и мать решила, что именно Сьюзен «почерпнёт больше, чем маленькие». Эдмунд и Люси старались не завидовать сестре, но боль от этого решения была ощутимой, особенно для Эдмунда. Он молчал, хмурился и терпел, затем вновь и вновь терпел.       — Привет, дядя Гарольд, — бодро произнесла Лу, быстрыми шагами направляясь по коридору с плетёной корзиной в руках, а овощи тихо перекатывались. — Я искала капусту и морковку, но везде только один турнепс. Я начну варить суп? Тётя Альберта скоро придёт.       Девушка уже говорила это на ходу, исчезая в кухонном проёме, а затем почти сразу вернулась в гостиную. Там, в кресле, словно вросший в него, сидел дядя Гарольд. Газеты закрывали его почти полностью — целая крепость из бумаги, строк и чужих мнений. Мужчина не шелохнулся. Ни взглядом, ни жестом, ни даже намёком на то, что услышал племянницу.       — Дядя Гарольд! — громче позвала Пэвенси, остановившись посреди комнаты.       Ответом было лишь сухое шелестение страниц.       Эдмунд, наблюдавший за этой сценой со стороны, скривился и, не удержавшись, показал дяде язык — жест мелкий, детский, но полный тихого протеста и скапливаемого за всё это время раздражения, а раздражало его многое. В этот самый момент, будто по зову неприятностей, на лестнице появился Юстэс Кларенс Вред. Парниша возник стремительно, как если бы нутром всегда чуял возможность нажаловаться и потрепать нервы.       — Папа! Эдмунд тебе рожицы корчит! — звонко выкрикнул он, уже взбираясь на ступеньки.       Не останавливаясь, Юстэс ловко свернул листок бумаги, вставил его в трубку от ручки и выстрелил. Скомканный «снаряд» с неожиданной точностью угодил прямо в шею двоюродного брата.       — Ах ты гад! — рыкнул тот, схватившись за пострадавшее место.       В следующую секунду Эд рванулся к лестнице. Пол под ногами гулко отозвался, воздух будто сгустился от внезапного движения.       Юстэс взвизгнул и, отступая вверх по ступеням, закричал:       — Гарольд, Эдмунд меня бьёт! — в мальчишеском голосе звучала такая показная паника, что даже Лу на миг замерла. Правда заключалась в том, что Эдмунд ещё даже не коснулся кузена — лишь замахнулся, только вот Вред-младший умел превращать муху в слона.       Дядя Гарольд всё так же сидел и читал газету, словно происходящее его не касалось вовсе. И, когда казалось со стороны взрослого не будет никакой помощи, или хотя бы поддержки в виде строгого тона, и, что мальчишка наконец-таки получит порцию люлей, то вдруг радостно воскликнула Люси:       — Эдмунд, смотри! — вбежала в комнату с конвертом в руках. Девичье лицо озаряла искренняя, светлая улыбка. — Это от Сьюзен!       Слова повисли в воздухе, как спасательный колокол. Эдмунд остановился на полушаге, дыхание сбилось, а ярость начала таять, уступая место другому чувству — тёплому, болезненно-радостному. Даже Юстэс замер на ступеньке, настороженно глядя вниз, вдруг брюнет просто делает вид, что "сдался"?

      «Как жаль, что вы не с нами — здесь очень здорово. Хотя, конечно, не как в Нарнии. Америка замечательная, только вот мы редко видим папу — он столько работает. Меня пригласил на чай в Британском Совете один морской офицер, кстати очень симпатичный. Кажется, я ему нравлюсь. Из-за немцев сейчас пересекать океан очень опасно — время трудное. Придётся вам ещё месяца три пожить в Кэмбридже».

      Голос Люси звучал мягко и ровно, а сама девчушка старалась придать голосу тот, что был у сестры. Комната, в которой они находились, была её — пусть не идеальной, но собственной. Стены когда-то были выкрашены в белый цвет, однако время и сырость сделали своё дело: в углах проступала желтизна, а кое-где краска неровно отходила, обнажая прошлые слои. Небольшое окно пропускало тусклый дневной свет, отчего всё вокруг казалось слегка выцветшим. Кровать стояла у стены, простая, скрипучая, с аккуратно сложенным покрывалом. Небольшой столик, стул и узкий шкаф — вот и всё убранство. Ничего лишнего, и всё же достаточно, чтобы почувствовать себя не гостем, а хозяином, хоть и временным.       Младшая из Пэвенси сидела на кровати, держа письмо обеими руками, пока когда-то детское личико было сосредоточенным, но в глазах время от времени вспыхивала тихая радость — от упоминаний Сьюзен, от знакомого почерка и уже привычного парфюма, которыми сестра брызгала свои письма.       Кареглазый тем временем уже в сотый раз оглядывал комнату. Его взгляд скользил по стенам, задерживался на потолке, возвращался к окну, будто он надеялся обнаружить там что-то новое. Но каждый раз находил одно и то же — тесное пространство, чужой дом и чувство, что застрял не там, где должен был быть.       — Месяца три? — Люси подняла глаза от письма, и в её голосе прозвучало искреннее изумление. Веснушки на носу будто стали заметнее. — Как мы это выдержим?!       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и безответный. Для неё три месяца казались вечностью, растянутой между серыми днями, строгими взрослыми и Юстэсом, с которым каждый час, если не минуты, обещал быть испытанием.       — Тебе ещё везёт, — Эдмунд резко сел рядом, и кровать жалобно скрипнула, словно разделяя его недовольство. — У тебя хоть есть своя комната.       Он протянул руку, забрал письмо и пробежался глазами по строчкам, написанным аккуратным, почти безупречным почерком Сьюзен.       — А мне с этим уродом жить, — добавил тот тише, и с такой неприязнью, что одно любое упоминание кузена портило воздух вокруг.       — Это Питеру и Сьюзен везёт — у них приключения, — произнесла младшая негромко.       Шатенка встала с кровати, и медленными шагами подошла к зеркалу, которое висело на стене чуть криво; стекло было мутным, с едва заметными пятнами и тонкими царапинами. Лу остановилась напротив и посмотрела на своё отражение, сначала бегло, затем всё внимательнее, всё более придирчивее.       — Да, — отозвался брат, тяжело вздыхая. Затем улёгся на кровать сестры, которая, в отличие от его собственной, была мягкой и податливой. — Они — старшие, мы — младшие. Они гораздо важнее, чем мы.       Сказанные слова прозвучали раздражённо, с горечью, накопившейся за долгие-долгие дни. Эдмунд смотрел в потолок, однако, видел не белёсые пятна краски, а совсем другие картины — троны, знамена, поле битвы, где он когда-то был кем-то значительным, где всё было намного интереснее, да даже те скучные собрания, на которых приходилось решать государственные дела.       Люси почти не слушала. Её внимание было приковано к отражению. Она наклонила голову, прищурилась, провела пальцами по волосам, словно проверяя, правильно ли они лежат.       — Я хоть немного похожа на Сьюзен? — спросила дева, не оборачиваясь.       В голосе не было кокетства, лишь искренний, почти болезненный интерес. Она рассматривала себя тщательно, словно искала спрятанную подсказку. Губы? Слишком простые. Нос? Обычный. Ресницы, брови, цвет кожи — всё казалось ей неправильным, недостаточным. Она была готова ухватиться за любую мелочь, любое сходство, пусть даже самое незначительное.       Когда-то Королева Отважная была маленькой, робкой девочкой, которая верила в чудеса так легко, будто они были частью воздуха. Теперь же в зеркале стояла девушка. Настоящая, взрослеющая, с уже оформившимися чертами лица и взглядом, в котором появилось больше вопросов, чем ответов. Она была красивой — это видели другие, говорили ей об этом, улыбались. Однако, для самой девушки эти слова звучали как вежливая ложь, сказанная из жалости.       Её эталоном красоты всегда оставалась Сьюзен. Старшая сестра как будто бы расцветала с каждым днём: становилась выше, увереннее, заметнее. К Сьюзен подходили познакомиться, ей предлагали чай, прогулки, танцы. Мир словно сам делал шаг ей навстречу.       А Люси? Малышка Лу оставалась в стороне. К ней не подходили. Ей не улыбались так, как улыбались Сьюзен. У неё не было ни поклонников, ни неловких признаний, ни тайных взглядов. За всю жизнь — ни одного. И эта мысль больно колола где-то внутри, вызывая немой вопрос, на который она боялась услышать ответ.       Разве это не несправедливо?       Пока кареглазая была занята собственным отражением, Эдмунд Пэвенси устало вздохнул и закрыл глаза. Парень лежал неподвижно, позволяя мыслям ускользнуть туда, где не существовало тесных комнат, скрипучих кроватей и равнодушных взрослых. Туда, где было веселье, опасность, смысл.       Ему отчаянно не хватало Нарнии.       Не как сказки, не как детского сна, а как реальности — настоящей, весомой, где каждый его шаг имел значение. Там он был не просто мальчиком, не раздражённым подростком, которого легко не заметить. Там он был королём. Полководцем. Тем, к чьим словам прислушивались, за кем шли. Тем, кто давал советы, мудрость. Эдмунд хотел показать этому миру, этому правительству, этим холодным кабинетам и сухим взглядам, что он способен на большее. Что он умеет вести за собой. Что его опыт — не выдумка, не фантазия.       Он жаждал признания. Того самого, которое когда-то наполняло грудь теплом и уверенностью. Кареглазый хотел снова чувствовать себя нужным, важным, почти взрослым — не по возрасту, а по сути.       И, как это происходило всегда, мысль сама привела его к ней.       К бездонным глазам, в которых отражалось больше, чем брошенные острые слова. Его рука невольно скользнула к запястью и коснулась браслета. Того самого. Простого на вид, только вот бесконечно значимого.       Это прикосновение давно стало привычкой. Почти ритуалом. Стоило девичьему образу возникнуть в сознании, как пальцы сами находили браслет, и на долю секунды мир менялся. Мозг воссоздавал ту реальность, где она рядом. Где расстояний не существовало. Где не существовало различий во времени. Фантомная близость была обманом, вот только сладким, почти необходимым.       И тут же, как и всегда, без жалости, приходило осознание.       Сердце помнило чувство. Сознание знало правду. Горькую. Болезненную.       Справедливый снова вздохнул и медленно открыл глаза. Первое, за что зацепился его карие очи, была картина, висевшая прямо напротив кровати. Из всех здешних картин только она вызывала у них странное, щемящее чувство. Тёте Альберте она не нравилась — слишком «непонятная», слишком странная и красочная. Потому её и повесили наверху, подальше от глаз. Выбросить же не решились: свадебный подарок от кого-то, с кем не хотелось портить отношения.       На полотне было море. Небо. И корабль.       — Люси, — негромко позвал Эдмунд, медленно обводя взглядом каждый дюйм картины. — Ведь раньше корабля не было.       — Да, — Люси наконец оторвалась от зеркала и подошла ближе. — Он как будто из Нарнии, правда? — задает вопрос с грустной улыбкой на личике.       — Ага, — пробормотал Эдмунд. — Ещё одно напоминание, что мы не там.       На картине был корабль — и чем дольше на него смотришь, тем сильнее возникало странное ощущение, будто он движется прямо к тебе, вырываясь из рамки, из плоского мира красок и лака.       На носу судна сверкал позолотой дракон с широко раскрытой пастью, словно застывший в вечном рыке. Его чешуя ловила свет, и даже при тусклом освещении комнаты казалось, что золото живёт собственной жизнью. Мачта была одна, и парус тоже был один — квадратный, малиновый. За золотой головой дракона виднелся зелёный борт, глубокий, насыщенный. Корабль взлетал на высокую волну, и эта волна сияла синевой, простой и чистой, без лишних оттенков. Чем дольше дети смотрели, тем ближе всё это становилось, и возникало почти физическое чувство — будто сейчас брызги солёной пены коснутся лица.       Ветер, как видно, был хороший. Судно мчалось легко, без усилия, слегка накренившись вправо. Солнце светило тоже справа, и с этой стороны вода отливала зеленью и мягким пурпуром. Слева же море выглядело темнее, спокойнее, будто уходило в тень.       Младшие из детей Пэвенси молчали. Их взгляды стали печальными, наполненными тихой тоской. Внутри же что-то ныло, тянуло назад, к старым приключениям, к дорогам, к тем кого оставили.       — Одна очень-очень глупая-глупая парочка, играла в Нарнийские сказочки, — раздался насмешливый голос.       Юстэс вошёл в комнату, ухмыляясь так гнусно, как только умел. До этого он подслушивал за дверью — занятие, крайне невоспитанное и некультурное, хотя удивительно ему подходящее. Кларэнсу всегда нравилось доводить кузенов до бешенства, словно это было его особым искусством и любимым занятием, не считая своих мертвых насекомых.       Хилый, костлявый, он точно питался их эмоциями. Когда Вред бывал у Пэвенси, он успел наслушаться рассказов об удивительной стране, полной говорящих зверей, королей и морей. Разумеется, он считал всё это выдумкой. А поскольку воображения у него самого не хватало, Нарния раздражала его особенно сильно — как напоминание о том, чего он никогда не смог бы понять.       — Можно я ему вдарю? — испепеляя кузена взглядом, подорвался Эдмунд, чьи плечи напряглись, а шаг стал тяжёлым и угрожающим, отчего Юстэс невольно насупился, хоть и постарался этого не показать.       — Нет, — схватив кровного родственника за руку, удержала миролюбивая Люси.       — Входишь — стучи! — низко, хриплым от сдерживаемого раздражения прорычал Эдмунд, даже не оборачиваясь на сестру.       — А я — дома, — мгновенно парировал умный Кларенс. — Хожу где хочу. А вы — в гостях! — произнёс это с таким самодовольством, будто только что одержал важную победу. Любой другой человек на его месте либо ушёл бы, либо хотя бы обиделся. Только вот, к сожалению, или к счастью, Юстэс Кларенс Вред был устроен иначе. Он наслаждался подобными моментами, как паук наслаждается дрожью в паутине.       Ухмыляясь всё так же гнусно, прошёл глубже в комнату Люси, предварительно демонстративно закрыв за собой дверь. Затем бесцеремонно плюхнулся на кровать, не заботясь ни о чужом пространстве, ни о приличиях.       — И что вы нашли в этой картине?! — фыркнул голубоглазый, небрежно махнув рукой в сторону стены. — Мерзость!       Эдмунд медленно повернулся к нему, будто давая себе время не сорваться, будто бы успокаивая свои нервишки.       — Выйди за дверь, — сказал он холодно, — и не будешь её видеть.       Фраза прозвучала почти дружелюбно, хотя на самом деле больше напоминала приказ. Его внимание вновь вернулось к картине — к морю, кораблю, ветру. Всё это было куда ценнее, чем присутствие кузена.       — Эдмунд, — тихо позвала сестра. — Вода будто и вправду колышется… — девичий голос слегка дрогнул, но в нем звучал особый трепет, почти благоговение. Пэвенси не отрывала взгляда от картины, и в этот миг она была далеко — не в комнате тёти Альберты, не в Кэмбридже, а там, где животные разговаривают, где они правят Королевством, где она в своей любимой библиотеке, пока братья и сестра ведут политические переговоры.       — Что за чепуха?! — раздражённо отрезал Юстэс, после чего резко сел ровнее, и продолжил дальше, с большим количеством колючести и насмешливости: — Вот что бывает с теми, кто читает сказки и другие глупости!       — Один глупый мальчишка читал только умные книжки, — быстро и колко бросил Эдмунд, чем вызвал у младшей сестры тихий смешок.       Шатенка прикрыла губы ладонью, однако улыбку скрыть не смогла — слишком уж метким оказался выпад брата. В комнате на мгновение стало легче дышать, будто насмешка прорезала густой, напряжённый воздух.       Юстэс, однако, лишь сильнее вытянулся, словно хотел казаться выше и значительнее.       — А глупцы, которые постоянно читают сказки, — с нажимом произносит, — мешают нормальным людям вроде меня, которым интересны факты!       — Постоянно мешают?! — некогда Король резко обернулся.       Тон его изменился. В нём не осталось ни иронии, ни игры, ни обычного сдерживаемого раздражения. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними, и в этот момент Юстэс впервые по‑настоящему испугался. Перед ним был уже не просто раздражённый кузен, а разъярённый парень, который на секундочку — выше, крупнее, мускулистее его!       — Да пока мы здесь, ты и пальцем не пошевельнул! — продолжил брюнет, с трудом сдерживая сочащийся из краев переполненной кружки гнев. Брюнет уже не был в силах терпеть голос родственника, как и его присутствие.       Хиляк попятился. Ему вдруг отчаянно захотелось оказаться где угодно, только не в этой комнате. Он рванулся к двери, намереваясь улизнуть, пока ещё можно. Вот только, как уже было известно, он был хилым, неуклюжим и совершенно не спортивным. Эдмунд оказался быстрее.       С глухим стуком дверь захлопнулась прямо перед носом Юстэса, когда тот уже тянулся к ручке.       — А что, если я скажу твоему отцу, — угрожающе медленно говорит Эдмунд, — что это ты украл тетины конфеты? — от услышанного кузен мгновенно побледнел.       — Вранье!       — О, неужели? — приподнял бровь с показным удивлением. — Я нашел их под твоей кроватью. И знаешь что? Я все их облизал!       — Фу! Ты заразил меня!       Пока мальчишки продолжали пререкаться, перебрасываясь колкостями, Люси почти перестала их слышать. Их голоса отодвинулись куда‑то на край комнаты, стали фоном, шумом, не стоящим внимания. Всё её существо было приковано к картине, висящей на стене — той самой, что с каждой секундой вела себя всё менее похоже на обычное полотно.       Сначала девушка решила, что ей показалось. Для достоверности моргнула, затем ещё раз, однако изображение не вернулось к прежней неподвижности. Море на картине жило. Оно не колыхалось условно, как это бывает в воображении, — оно действительно колыхалось: волны поднимались и опадали. Нос корабля медленно уходил вниз, и вверх взлетал веер брызг, рассыпаясь серебристыми точками. Потом вода откатывалась, и на краткий миг открывались корма и днище, прежде чем всё вновь скрывалось под толщей волн.       Кареглазая замерла. Сердце стукнуло сильнее, и всё же страха как такового не было — лишь чистое, трепетное изумление. Она ощутила движение воздуха. Пряди волос вдруг коснулись её щёк, словно в комнату ворвался порыв ветра, хотя окно закрыто. Девушка машинально подняла руку, однако пальцы поймали лишь пустоту. И всё же это было не воображение: в следующую секунду холодные капли коснулись лица и плеч, а тёмно‑синий кардиган потемнел, напитавшись влагой.       В моменте до Люси донёсся глухой вздох волн, тяжёлый плеск воды о борт, сухой скрип снастей и протяжный свист ветра. Всё это смешивалось, создавая ощущение далёкого, но удивительно реального моря. И лишь запах — резкий, солоноватый, с горькой примесью — окончательно убедил её, что это не игра разума и не странная фантазия.       И именно в этот момент ещё одна волна, ударившись о борт корабля, выбросила брызги дальше, чем прежде. Несколько капель, холодных и неожиданных, попали прямо на голову Юстэса Вреда. Тот вздрогнул, резко вжал голову в плечи и с испуганным выражением обернулся назад.       — Что происходит?       Голубые глаза широко раскрылись, и он заметил то, что ранее упустил: волны действительно поднимались и опускались. Один раз в жизни он плавал на корабле — всего лишь до острова Уайт, и даже тогда ему стало дурно от качки. Теперь, стоя перед этим полотном, ощущение возвращалось с удвоенной силой. Лицо мальчика посинело, кожа побледнела, он отвернулся, с трудом переваривая странное зрелище, но через мгновение собрался с духом и вновь взглянул на движущиеся воды.       В эту минуту трое подростков, находившихся в комнате, застынули, словно замерзли в воздухе. Реальность, казалось, растворилась. Юстэс закашлялся, затем с отчаянием завопил:       — Хватит! Я всё Альберте расскажу! Альберта! Мама! — мальчишеский голос был писклявым и напоминал о внутренней панике, затем он закричал ещё громче, почти визгливо: — Надо её сломать!       И в этот момент события начали разворачиваться с молниеносной скоростью. Вред бросился к картине, как будто хотел разрушить её руками. Эдмунд, мгновенно уловивший, что здесь играют силы, выходящие за пределы обычного, метнулся за ним, выкрикивая с тревогой:       — Нет! Юстэс, нет!       Люси не растерялась: она бросилась к брату с другой стороны, вцепившись в его руку и плечо, пытаясь удержать его. Однако, подростки были слишком близко к магии картины — и как только голубоглазый подпрыгнул, намереваясь сорвать её со стены, его пальцы зацепились за рамку. В этот момент вода ринулась с новой силой, выбрасываясь из полотна, обрушиваясь в комнате с невероятной мощью.       Брызги разлетались во все стороны, обдавая волосы, одежду, лицо, скользя по полу и стенам. Солёная морская вода затопила комнату, мгновенно поглотив трёх подростков.

***

2009 год. Англия.       — Итак, для начала нам надо будет отнести еду строителям, что помогают построить новый зоомагазин, — с уверенностью в голосе, начала рассказывать план действии на сегодня Стейси. — После мы поможем «миротворцам» с чисткой землей. Разве это не чудесно?       — Да! — присутствующие ученики тут же закивали, заулыбались и начали бурно хлопать в ладоши. Кабинет наполнился одобрительными возгласами и радостной суетой.       Изабелла же лишь глубоко вздохнула, едва заметно опустив плечи. Она снова повторила про себя: «Новый день — новая я». И, скрипя зубами, осталась сидеть на месте, готовясь к очередному испытанию терпения.       Прошло значительное время с того дня, когда шатенка вернулась из Нарнии. Возвращение изменило многое: внутренний мир начал выстраиваться заново, по новой, словно хрупкий паззл, который она собирала по частям. Само собой, язвительность, боевой характер и склонность к резким замечаниям никуда не исчезли — она просто научилась с ними обращаться, иногда, временами, редко. Каждый раз, когда желание с сарказмом или колкостью прорывалось наружу, а потребность кого-то оскорбить, поиздеваться прям-таки рвало наружу аж до чесоток в руках, Кларк останавливалась, повторяя про себя мантру «Новый день — новая я», совет психолога, который, несмотря на свой преклонный возраст, умел проникнуть в душу подростка. Мистер Харрис умел творить чудеса.       Однако путь к самопознанию и какому-никакому гармонию был одиноким. Нет друзей, с которыми можно обсудить пережитое; родители были поглощены своими заботами; братья и сестры слишком увлечены собственными делами, выстраивая свои жизни, да и вряд ли кто-то из них готов поверить её рассказам о волшебной стране куда она попала из библиотеки от той, с кем они в месяц общались, ну, максимум три-четыре раз по минуту, а если обстоятельства заставляют то две минуты.        Оставаясь наедине со своими мыслями, Изи чувствовала странную пустоту, желание разделить переживания о Нарнии, о том странном мире, который она узнала и покинула. И именно тогда, когда одиночество казалось почти невыносимым, она встретила мистера Харриса.       Это было в парке: он сидел на скамейке, кормил уток — обычное дело для пожилого человека. Старик заметил темноглазую, сидящую неподалёку, погружённую в свои мысли, оторванную от настоящего момента. Он подошёл и предложил ей булочку. Реакция Изабеллы была резкой, как всегда, её язык был острым, быть может острее многих вещей, и она мысленно, почти автоматом, перебрасывала в воздух шутливые, едва ли не колкие мысли. Старик был ошарашен, однако не обиделся, ведь будь на её же месте, то сделал бы также, или быть может вызвал бы полицию. Изабелла пожала плечами, приняла булочку, совсем позабыв что от рук незнакомцев нельзя принимать что-то - это базовое правило безопасности. Вот только, на тот момент Изи действительно была голодна, а щуплый старикашка вряд ли был спортсменом, и в крайнем случае она могла бы уложить его и сбежать.       Пожилой мужчина лишь протянул ей визитку, едва заметно, с лёгкой улыбкой и тихим указанием, что она может прийти на пробный сеанс. Изабелла, конечно, не сразу, но всё же пришла — и тогда их разговор начался, казалось бы, о пустяках: о фильмах, сериалах, книгах, любимых авторах. Однако, именно в этих пустяках скрывалась глубина. Изи вдруг осознала, что болтает о себе, не замечая, как вываливает мысли, привычки, впечатления, не чувствуя страха или осуждения. Харрис просто слушал, иногда задавая интересующие вопросы.       Постепенно пробный сеанс перерос в регулярные встречи. Каждая новая встреча была наполнена анализом, редкими советами, потому что «ты сам должен дать себе урок», размышлениями о её личных качествах и поступках. Она училась рассматривать себя. Желание измениться рождалось постепенно, и наставления старика были простыми и жизненными: начинать с малого, делать маленькие добрые поступки, позволять себе радоваться чужой радости. Она сначала понимала это буквально, думая о прощении и исправлении старых ошибок, но затем Харрис показал, что можно начать с чего-то крошечного, обычного, что не требует грандиозных усилий.       Сначала это было невероятно трудно. Маленькие действия, простые и повседневные, казались невероятно тяжёлыми для привычной Изабеллы, привыкшей к собственной власти и независимости. И всё же игнорируя свой привычный комфорт, постепенно стала практиковать это: иногда едва заметное внимание, иногда мелкая услуга, которую никто не заметит. Помощь ученику, забытому в классе, мягкое слово, маленький жест доброты — и каждый раз это приносило удивительное ощущение внутреннего удовлетворения. Ей было нелегко, часто приходилось буквально пинать себя, заставлять действовать вопреки привычкам.       Несмотря на то редкое, почти хрупкое доверие, которое Кларк всё же испытывала к мистеру Харрису, о Нарнии по‑прежнему молчала. Не потому, что не хотела — потому что не могла. Слова застревали где‑то глубоко внутри, там, где воспоминания ещё болели, где всё оказалось реальностью, а не плодом больной фантазии. Стоило представить, как она спокойно и серьёзно рассказывает взрослому человеку о другом мире, королях, битвах и магии, — и воображение тут же дорисовывало белые стены, холодные коридоры и людей в халатах, задающих слишком много вопросов. Нет, туда ей было ещё рано. Очень рано.       А что касается нынешней ситуации, то всё просто Кларк записалась в волонтерскую организацию два месяца назад, в один из тех дней, когда «маленькие шажки» вдруг показались ей недостаточными. Хотелось одного большого прыжка — резкого, заметного, такого, после которого пути назад уже не будет. Решение пришло неожиданно, и всё же отступать не стала. Сказать, что окружающие были в шоке, — ничего не сказать. Изабелла Кларк — задира, хулиганка, та самая, от которой обычно старались держаться подальше, — пришла добровольно помогать другим. Да кто бы поверил, услышь это со стороны?       Но реальность, как оказалось, умеет удивлять. И вот уже целых два месяца подряд Изабелла приходила сюда, терпела, сжимала зубы, иногда злилась на себя и на всех вокруг, но не уходила, хотя не стоит скрывать то, что пару раз её едва не выгнали за крайне сильную неценурную брань и драки (некоторые пожилые люди оказались чересчур наглыми). Волонтёрство оказалось совсем не романтичным: никакой благодарной толпы, никакого мгновенного ощущения собственной важности. Были усталость, шум, чужие проблемы, которые лезли под кожу, и постоянная необходимость держать себя в руках. Иногда ей хотелось всё бросить, развернуться и уйти, как раньше, обозвать самым худшим словом, показать средний палец и громко хлопнуть дверью. Что уж скрывать в первые дни она так и делала, о, слышали бы вы какие она советы давала тем, у кого была депрессия. Даже мертвые перевернулись бы в гробу. ("Так просто перережь себе вены. В чем проблема? Страдания свои закончишь")       Однако, несмотря на всё это оставалась. Каждый раз. Потому что черноглазая была до жути упрямым бараном: если она смогла выжить в Нарнии, если смогла выбраться из замка Мираза, уж тем более повела за собой толпу мифических существ, то уж какое-то волонтерство точно выдержит.       Теперь же, девушка сидела в кабинете, лениво уставившись в окно. Осенний свет падал косо, за стеклом медленно проплывали серые облака, и всё это действовало на неё усыпляюще. Ещё немного — и она точно зевнёт, потом ещё раз, а дальше можно будет смело заказывать подушку и плед. День обещал быть бесконечным.       Главным источником раздражения, разумеется, была Стейси. Глава организации. Девушка-мечта. Отличница, активистка, добрячка, душа компании и, по совместительству, ночной кошмар Изабеллы Кларк. Почему-то все остальные от неё были в восторге. Абсолютно все. Кто-то считал её вдохновляющей, кто-то — невероятно милой, а кто-то вообще примером для подражания. Для Изи же Стейси была ходячей катастрофой с притворно-сладким голоском, который резал слух, словно скрип по стеклу.       Вот только больше всего бесило даже не это. Больше всего выводило из себя её вечное желание помочь. Подмести вместе. Собрать мусор вдвоём. Донести коробки. И всё это — без остановки болтая. Казалось, у Стейси был встроенный моторчик для слов, который невозможно выключить. Она говорила о погоде, школе, планах, людях, смысле жизни и том, как важно делать мир лучше. Всё сразу. Изи при этом скрипела зубами, закатывала глаза, фыркала, сжимала руки в кулаки и мысленно повторяла свою спасительную мантру: «Новый день — новая я». Повторяла. Снова. И снова. И снова. Иногда с таким отчаянием, будто это было боевое заклинание, способное удержать её от убийства, хотя во снах уже не раз смыкала свои руки на лебедином шее Стейси.       Ситуация выглядела почти комично. Изабелла — та самая, которая раньше не терпела никого рядом, теперь сидела среди добровольцев, изображая заинтересованность и терпение. Она старалась. Честно старалась. Даже иногда кивала, когда надо было кивнуть. Это уже можно было считать героизмом.       Стейси, тем временем, продолжала вдаваться в подробности сегодняшних дел. Наша героиня слушала вполуха, продолжая смотреть в окно, но голос брюнетки всё равно настигал её, как назойливый комар.       План на день звучал просто и, по мнению их «начальника», чудесно.

***

      Улица, на которой они оказались, носила имя Кенсингтон-Лейн — узкая, вытянутая и старая. Типичная английская улица: потемневшая брусчатка, низкие дома из красного кирпича, их фасады были потемневшими от времени и лондонской копоти, аккуратные двери с латунными ручками и окна. Воздух здесь пах сыростью, пылью и холодным ветром, который лениво гулял вдоль фасадов, подхватывая бумажки и обрывки пакетов.       Волонтеры стояли цепочкой, распределённые вдоль тротуара, вооружённые перчатками и мешками для мусора. Кто-то молча подбирал окурки, кто-то собравшись в небольшие группы, дабы развлечь себя подпевал песни, а кто-то так увлекся, что убирал чужую территорию.       Изабелла стояла у обочины, сжимая в руках мешок для мусора. Перчатки неприятно тянули кожу, внутри них ладони уже вспотели, а запах — смесь табака, сырой бумаги и чего-то кислого — въедался в нос так, будто делал это нарочно, из чистого вредности. Дева морщила лицо, кривилась, и дальше упрямо продолжала собирать окурки, фантики, смятые обёртки — всё то, что люди с лёгкостью бросают, будто улица обязана проглотить их небрежность и сказать спасибо. Нет, конечно, она сама не редко грешила подобным, однако большую часть времени вела себя неким подобием образцового гражданина.       Рядом, чуть поодаль, ковырялся тот самый ботаник в слишком тесной куртке, который неловко сгибался, собирая мусор. И временами Кларк невольно искоса поглядывала на него, чье имя ускользало, будто намеренно. Ищи щурилась, перебирала варианты: что-то на «Д». Или «М»? Зато кличка всплывала мгновенно и без усилий — «Жирдяй». Она сама её придумала, сама пустила в ход, сама же когда-то хохотала с некими подобиями друзей, наблюдая, как он краснеет и опускает взгляд.       Теперь же… было странно. Не то чтобы стыдно — нет, это было бы слишком громким словом. Скорее неловко, как если бы внезапно споткнулась о собственную тень. Внутри тут же без капли совести отозвался ехидный голос:       «Ну а что? Разве не правда? Посмотри на него. Факты — упрямая штука».       Изи поджала губы, затем сжала пальцы сильнее, выдёргивая очередной окурок из щели между камнями. Разговор начинать она не собиралась. Извиняться — тем более, ну не настолько же она ранила его, да? И всё же между ними повисло это невидимое, липкое «когда-то», от которого хотелось либо убежать, либо сделать вид, что его не существует. Непривычное неудобство.       Чуть дальше ребята раскладывали контейнеры с едой. Кто-то принёс домашнюю выпечку, кто-то — аккуратно упакованные бутерброды, иные доставали горячий чай в термосах. Всё это предназначалось строителям, которые возводили новый зоомагазин неподалёку. Теперь же осталось лишь рутинная, грязная часть — дочистить улицу и можно считать миссию выполненной.       И именно в этот момент она услышала голос:       — Изабелла…       Он прозвучал так неожиданно, так внезапно, и, казалось, позади — мягко, уверенно, до боли знакомо. Сердце Кларк дёрнулось, как если бы его кто-то резко потянул за невидимую нить. Она резко обернулась, почти не дыша, уже зная, кого хочет увидеть. Взгляд темных очей отчаянно метнулся в поисках невозможного. Она ждала увидеть золотую гриву, тёплый янтарный отблеск глаз, ту самую фигуру, которую невозможно спутать ни с кем.       Но вместо этого перед ней была лишь Кенсингтон-Лейн. Прохожие, укутанные в пальто, спешили по своим делам, не обращая внимания на группу подростков с мешками мусора. Старушка с зонтом, мужчина с портфелем, девушка с наушниками — обычная, равнодушная улица Англии.       И больше ничего.       — Что-то случилось? — робко спросил пухляш, осторожно поглядывая на так не кстати оказавшуюся напарницей девушку. Джексон искренне надеялся, что не окажется с ней в паре.       Изабелла моргнула. Ещё раз. Сделала медленный выдох.       — Нет, ничего, — ответила та после короткой паузы, решив, что это всего лишь игра воображения.       Девушка опустила взгляд, подхватила с земли смятый клочок бумаги и бросила его в мешок. Надо вернуться к работе.       Тоска накрыла её внезапно, без предупреждения, как это часто бывало. Всего несколько дней. Может, неделя — не больше. Столько времени Изи провела в той чудесной стране, где воздух был чище, небо — глубже, магия — реальна, а взгляды — честнее. И, казалось бы, этого слишком мало, чтобы оставить след. Вот только, Нарния не спрашивала, готова ли ты. Она просто брала — и оставалась внутри. Навсегда.       Не было ни одной спокойной ночи с тех пор, как шатенка вернулась. Сон за сном к ней приходил он — тёплый, почти осязаемый образ. Брюнет с карими глазами, в которых таилась мудрость, не по возрасту глубокая. Его кожа казалась почти белоснежной на фоне солнца, а голос — удивительно спокойным, мягким, таким, которому хотелось верить безоговорочно. Иногда во сне являлись прожитые моменты, которые хочется беречь, которые не хочется забыть. То, как они сидели спина к спине под ясным небом, ощущая присутствие друг друга, как нечто само собой разумеющееся. То, как он осторожно держал её за руку. То, как он смотрел на неё. Ох, а коронация Каспиана? … Этот вечер навсегда остался в её памяти, словно запечатанный в янтаре. Огни, музыка, торжество — и Эдмунд. В тот день он казался ослепительно красивым, почти нереальным, словно герой старинной легенды, сошедший со страниц книги. Она помнила его взгляд карих глаз, пойманный украдкой, и то, как сердце предательски сбилось с ритма.       Каждый день Изабелла возвращалась к одному и тому же вопросу. Вспоминает ли он о ней? Или она для него — лишь странная девчонка из будущего, мелькнувшая в его жизни и исчезнувшая, как сон на рассвете? Мысли эти раздражали её саму. Она не привыкла к подобной сентиментальности, не верила, что способна на такие сопливые размышления. И всё же интерес — нет, не интерес, а нечто куда более глубокое — брал своё. Сердце, упрямое и глупое, отчаянно искало ответ.       Иногда, проходя по улицам Англии, ей казалось, будто видит его среди прохожих. Похожий силуэт, знакомый поворот головы, тень улыбки. Она шла следом, почти не дыша, а потом понимала — это всего лишь незнакомый мальчишка. Очередная иллюзия. Очередной укол.       — Я скоро вернусь, — едва слышно выдохнула Изи, и ушла подальше.       Центральный фонтан располагался на площади Сент-Бриджит — месте, которое городские власти когда-то попытались выдать за «новое лицо района», за якобы обновление. Построенный на скромные, почти насмешливые государственные средства, он не стал ни символом, ни достопримечательностью. Скорее вызывал у жителей недоумение, чем восторг. Слишком массивный для своей идеи и слишком простой по замыслу, он представлял собой массивную каменную чашу с несколькими уступами, по которым вода должна была стекать вниз, если, конечно, в этот день его вообще удосуживались включить. Иногда он лениво журчал, иногда почти неделями стоял сухой и пустой. Сегодня, ему повезло, вода в нём была — тёмная, с редкими кругами от падающих листьев.       Изи села на край фонтана, не заботясь о холоде камня, и наклонилась вперёд, вглядываясь в водную гладь. Её отражение дрогнуло, распалось. Она скучала. Не просто тосковала — это чувство было глубже, тяжелее, как тихая, постоянная боль под рёбрами. Дева понимала, что пора бы перестать жить воспоминаниями, вернуться окончательно в этот мир, где всё предсказуемо и скучно, однако надежда, вопреки здравому смыслу, упрямо цеплялась за неё. Кларк пыталась. Старалась убеждать себя, что чудо — вещь одноразовая, что двери закрываются навсегда. Что Нарния осталась позади, как странный сон, которому не место в реальности. Однако, сердце, как и её хозяйка, упрямилось.       — Изабелла…       Девушка резко выпрямилась, напрягшись всем телом. Этого не может быть. На мгновение ей показалось, что разум окончательно дал трещину. Она поспешно отвела взгляд, вдохнула холодный осенний воздух, пытаясь прогнать наваждение. Быть может, это просто тоска? Или усталость? Или слишком живое воображение, подпитанное воспоминаниями?       — Изабелла…       На этот раз голос прозвучал отчётливее. Названная медленно опустила взгляд обратно к воде — и замерла. В отражении больше не было её лица, не было больше неба. Вместо всего этого, в глубине фонтана, проступал силуэт льва. Могучего, спокойного, величественного. Его золотистая грива словно колыхалась в воде, а глаза светились тёплым, узнаваемым светом. Он был таким же, каким она помнила его.       Сердце забилось быстрее, мысли путались. Реальность трещала по швам. Может, она действительно сошла с ума? Может, всё это — плод переутомления и странных дней, проведённых в попытках быть лучше? Изабелла почти рассмеялась бы, если бы не чувствовала, насколько всё это… настоящее. Слишком настоящее для галлюцинации.       — Аслан?.. — тихо, почти шёпотом спрашивает, склоняясь ближе к воде.       Она протянула руку к зеркальной поверхности, не зная, чего боится больше — коснуться или понять, что ничего не произойдёт. Вскоре прохладная вода коснулась девичьей кожи почти бережно. Пальцы скользнули по гладкой поверхности, и прохладная жидкость тут же остудила разгорячённую ладонь, пробежав мурашками вверх по руке. И во всем этом не было ничего странного, однако, в том что произошло дальше чудачества были на уровне книг «Алиса в стране чудес», где все безумства были в порядке вещей.       Кто-то схватил её за кисть. Сильно. О-о-очень сильно. Не давая ни времени осознать произошедшее, ни выбора. Вскрик сорвался с губ Изи сам по себе — короткий, резкий, полный животного испуга. В следующую секунду земля, небо, фонтан, улица, весь привычный порядок вещей исчезли. Тело рвануло вниз, и холодная бездна сомкнулась вокруг неё.       Дева зажмурилась, инстинктивно, отчаянно, будто это могло вернуть всё назад. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах гулким шумом. Мысли путались, налетали одна на другую, только вот ни одна не успевала оформиться. Был только шок. И вода.       В какой момент пресная городская вода стала солёной — темноглазая не знала. Она ударила в нос, обожгла горло, вызвав резкий кашлевой толчок, который лишь усугубил положение. Фонтан не мог быть таким. Никогда. Он был мелким, почти декоративным, и уж точно не тем местом, где можно было терять ориентацию и беспомощно болтать ногами в пустоте. Однако, сейчас, в данный момент под ней была глубина. Настоящая, пугающая, бездонная.       Её окружала плотная темнота, но сквозь неё пробивался солнечный луч — узкий, золотистый, дрожащий. Он проходил сквозь толщу воды, переливался, рассыпался бликами и будто звал за собой. Это было красиво. Невероятно красиво. Настолько, что на мгновение страх отступил, уступив место изумлению.       Вода была ледяной. Не просто холодной — пронизывающей, как тогда, в самый первый миг её появления в Нарнии. То же ощущение. Та же резкая потеря тепла, будто мир выдернул её из привычной реальности и бросил в нечто иное.       И тут до неё дошло главное.       Она не дышит.       Паника вспыхнула мгновенно. Лёгкие сжались, требуя воздуха, тело дернулось, и Изабелла начала грести изо всех сил, не разбирая направления, цепляясь за единственную мысль — наверх. К свету. К воздуху. Руки двигались неловко, ноги тонули в холоде, однако страх, подпитываемый адреналином, придавал сил.       Оказавшись на поверхности, девушка жадно, почти болезненно втянула в лёгкие воздух. Он обжёг изнутри, заставив грудь вздрогнуть, а в голове на миг стало пусто — как после сильного удара. Солёная вода стекала с волос, с ресниц, с подбородка, и Кларк мысленно, с мрачной иронией, поблагодарила всех богов, каких только знала и не знала, за то, что всё ещё жива. Не самый привычный повод для благодарности, но, признаться, весьма весомый. Ведь было бы смешно, конечно: пережить чудо, чтобы утонуть в каком‑то фонтане, который в итоге не оказался фонтаном. Нет уж.       Когда дыхание стало чуть ровнее, шатенка заставила себя оглядеться. И почти сразу карие глаза зацепились за линию берега. Там, в стороне, вырастал каменный порт, вытянутый вдоль воды. Он напоминал ей венецианские пристани, хотя с виду казались куда более грубыми, лишённые нарядной показной красоты.       Выбора, по правде говоря, не было. Изи направилась туда, гребя неловко, устало, чувствуя, как холод постепенно пробирается глубже, в кости. При все этом изо всех сил старалась не думать о том, что может скрываться под ней, прямо под ногами, в непроглядной бездне. Мысли о тени под водой, о чём‑то огромном и бесформенном, заставляли пальцы сжиматься, а движения — ускоряться. Лучше не знать. Лучше просто плыть. Лучше вообще не думать!       Каждый метр давался с трудом. Руки наливались свинцом, дыхание снова сбивалось, а мокрая одежда неприятно тянула вниз, мешая двигаться дальше. Однако, к счастью, порт приближался, становился отчётливее. Каменные уступы, похожие на ступени, поднимались прямо из воды. Добравшись до них, Кларк почти выползла наверх, цепляясь пальцами за холодный камень.       Когда, та наконец-таки, дрожа от холода выбралась наружу, старалась успокоить свбившееся дыхание, пока солёная вода капала с неё на камни, образуя маленькие лужицы. Рядом покачивались несколько деревянных лодок — небольших, простых. Ни канатов, ни людей. Ничего лишнего.       И тут до неё дошло главное.       Вокруг стояла тишина.       Глухая, плотная, давящая. Не было слышно ни криков чаек, ни плеска воды о борт, ни далёких голосов. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной. Город — если это был город — выглядел пустым. Безжизненным. Словно его покинули в спешке, оставив всё, как есть.       От этого осознания по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ледяной водой. Изабелла обвела пространство настороженным взглядом, стараясь уловить хоть намёк на движение. Но ничего не было.       Вскоре, старшеклассница обхватила себя руками за плечи, словно это могло удержать остатки тепла, не дать ему окончательно покинуть тело вместе с каплями воды. Мокрая одежда неприятно липла к коже, кроссовки неприятно хлюпали при каждом шаге, и этот звук казался пугающе громким — слишком громким, почти кощунственным, для места, где царила такая удушающая тишина. Кларк шла вперёд, не выбирая направления, просто потому что стоять на месте было ещё страшнее, она прямо-таки чувствовала как нечто дышит ей в затылок.       Чем дальше продвигалась, тем сильнее накатывало странное, липкое чувство тревоги, беспокойства. Единственным самым отчётливым звуком оставался стук её зубов, хоть и сжимала челюсти, но всё же холод пробирал до костей.       Постепенно она поняла, что находится внутри города — если это вообще можно было так назвать. Кирпичные строения выглядели однообразно и уныло: невысокие, максимум в три этажа, с потемневшими фасадами и окнами, лишёнными жизни. Сюда почти не проникал солнечный свет, ибо высокие крыши и тесная застройка отбрасывали густые тени, из-за чего холод ощущался ещё сильнее, будто сам камень впитал в себя вечную сырость.       Чем дольше шатенка шла, тем отчётливее понимала — здесь давно никто не живёт. Улицы были пусты. Двери и окна — плотно закрыты, а кое-где и вовсе заколочены досками. Ни одного огонька, ни движения, ни даже следов недавнего присутствия.       Собравшись с духом, подошла ближе к одному из полуразрушенных домов. Его окна были заколочены неровно, между досками оставались щели. Сжав руку в кулак, будто так можно было собрать волю и смелость воедино, она всё также медлила, чувствуя, как внутри борются страх и любопытство. Затем, наконец-то, наклонилась и заглянула внутрь. Там не было ни движения, ни жизни — только опрокинутая мебель, разбросанные предметы, толстый слой пыли и паутина, натянутая в углах.       Где же все? Люди? Дети? Где хотя бы животные — кошки, птицы, крысы? Хоть кто‑нибудь? Ничего. Абсолютная пустота. Это отсутствие жизни давило сильнее любого шума. Сердце билось чаще, и темноглазая поймала себя на том, что ей больше не хотелось здесь находиться. Мысль о том, чтобы выйти на солнечную сторону, осмотреть город издалека, увидеть его целиком, казалась единственно разумной.       Она резко выпрямилась, отводя взгляд, после чего уже начала разворачиваться, как в друг, в этот момент тишину разрезали громкие мужские голоса. Звук голосов прокатился по пустым улицам глухим эхом отчего у темноглазой сердце ухнуло куда-то вниз.       О, Боги! Она здесь не одна. И это осознание отчего-то не принесло ожидаемого облегчения, потому что мужские голоса звучали грубо, гортанно, с хрипловатым смешком. Незнакомый язык резал слух, не желая укладываться в привычные формы речи. Изабелла невольно вновь сжала пальцы, ощущая, как по позвоночнику медленно, тягуче пополз холод, не имеющий ничего общего с сыростью одежды или ледяным ветром.        Радоваться ли тому, что поблизости есть люди? Или проклинать собственную удачу, которая привела её именно сюда, в этот мёртвый, выстуженный город? Мысли путались, цеплялись одна за другую, но ни одна не давала ответа. Где она оказалась? Неужели это действительно Нарния?       Та самая Нарния, где она была в прошлый раз?       Нет, эта… эта была другой.       Искажённой. Потускневшей. Здесь не было ничего, что было с той Нарнии, котору. она помнила. Что произошло с этим местом? И если это Нарния — то какая трагедия превратила её в подобие могилы под открытым небом?       Собрав остатки самообладания, Кларк заставила себя дышать ровнее. Паника — худший союзник. Прежде чем преждевременно сломя голову выходить из своего жалкого укрытия между обвалившимися стенами, она решила узнать больше. Узнать, с кем именно она имеет дело.       Осторожно двинулась в сторону голосов, почти неслышно, стараясь не задеть ни камешка, стараясь ступать так, чтобы мокрые кроссовки не издали лишнего хлюпанья. Мужская речь доносилась отрывками, всё также на незнакомом языке, грубоватом и резком, перемежаемая весёлым, слишком громким хохотом. Этот смех явно был не добрым, а скорее злодейским.       Наконец, оказавшись достаточно близко, шатенка прижалась к стене одного из полуразрушенных домов и осторожно выглянула из-за угла.       Их было около пяти. Первый — высокий, выше чем остальные, широкоплечий, и короткой бородой, другой — наоборот, худощавый, с острыми чертами лица и прищуренными глазами, а третий держался чуть поодаль, молчаливый, с руками, сложенными на груди, пока четвёртый и пятый переговаривались между собой, переглядываясь и усмехаясь.       Их одежда резко контрастировала с окружающей нищетой. Богатые ткани, плотные плащи, кожаные пояса, разноцветные украшения, вон, у одного аж несколько толстых перстней на пальцах, — всё это выглядело вызывающе чуждо на фоне обветшалых зданий и пустых улиц.       Изабелла почувствовала, как внутри поднимается тревога. Эти люди действительно не выглядели добрыми. Ни на миг. Она посмотрела достаточно фильмов, чтобы отличить такое.       Старшеклассница уже хотела было отступить, решив, что ответы на вопрос о других людях можно поискать позже, в более безопасном месте, как вдруг в этот момент её взгляд зацепился за движение сбоку. Ещё несколько человек тянули тяжёлую телегу. На ней располагалось странное сооружение — стеклянная коробка, укреплённая по краям грубыми деревянными опорами. Внутри до краёв плескалась вода. И это сооружение отдаленно напоминала аквариум, вот только для кого-то большого, уж точно. А от жидкости внутри исходило мягкое, золотистое сияние.       Изабелла прищурилась, всматриваясь более внимательно. Внутри воды медленно двигался силуэт. Тонкие очертания волос, плавно колышущиеся. Хвост. Само существо было почти бесцветным, оно сливалось с водой, становилось её частью, и лишь контуры и это нежное, болезненно красивое свечение выдавали, что внутри заключена живая сущность. Неизвестно какая, но совершенно точно — пленённая.       От увиденного сжалось сердце. В груди поднялась волна смутного ужаса и жалости, смешанных с ощущением надвигающейся беды. Всё происходящее выглядело неправильно, искажённо, как кошмар, в который она угодила наяву. Потому становилось понятно, что больше не может оставаться здесь ни мгновения. Этот город давил на неё, а воздух казался чем‑то гнилым, старым, про этих неизвестных она вообще молчит! Мысль о солнце — о тепле, о свете, о пространстве за пределами этих улиц — стала единственной опорой.       Дева осторожно начала отступать назад, почти неслышно, пока сердце, наоборот, колотилось глухо, отдаваясь в висках, а внутренний голос твердил одно: уйти. Переждать. Подумать.       И именно в этот миг, когда она уже собиралась развернуться окончательно, сквозь тишину просочился шёпот.       — Быстро… уходим…       Тихий, почти неслышимый, и оттого ещё более пугающий. Кларк резко повернула голову на звук и успела заметить лишь смазанный, маленький силуэт, мелькнувший между провалами окон и обвалившихся стен. Кто-то явно скрывался. И неизвестно от чего или кого. Но настойчивая мысль, что скорее всего, быть может, это те, кто могут помочь, ведь иначе зачем же им скрываться? Что, если они не такие как те мужланы? Иначе зачем им сбегать? Прятаться внутри таких домов? Более особо не раздумывая, рванула следом. Её движения стали быстрее, хоть и нельзя было сломя голову бежать, ибо везде были «ловушки» — ржавые гвозди, камни, готовые сорваться под ногой, или неустойчивое здание, которое кажется вот-вот рухнет. Однако, темноглазая уверенно перепрыгивала обломки, пригибалась, чувствуя, как мокрая одежда неприятно липнет к телу. А рядом, всё ближе звучали другие шаги, что значилось что она догоняет. — Стой! Подожди! — вырвалось у неё громче, чем хотелось.       Перескочила сломанную балку и, задыхаясь, оказалась внутри полуразрушенного здания. Лестница вела наверх, и Изи, почти не чувствуя ног, взлетела по ней, во всю проклиная всех и вся. Наверху, в тени, прижавшись друг к другу, стояли двое детей.       Девочка — худенькая, с тёмными спутанными волосами и слишком большими зелеными глазами, в которых отражался страх. Паренёк был чуть старше, с бледным лицом, коротко остриженными волосами, из-за чего не понять какого они цвета и сжатыми сухими губами. Их одежда была грязной, впрочем как и они сами, поношенной, явно не знавшей ни уюта, ни что такое чистота. Они смотрели на неё так, словно перед ними возникло настоящее чудовище этого города.       — Привет… — Изабелла попыталась улыбнуться, к сожалению, улыбка вышла неровной, уставшей. Дети ещё сильнее сжались. — Я… кажется, потерялась, — голос стал мягче, почти шёпотом. — Я не знаю, где нахожусь. Вы можете сказать мне… это Нарния? — не торопливо переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, как внутри поднимается тревожное ожидание. Молчание затягивалось, становилось болезненным. — Я вас не обижу. Честно, — добавила она и медленно опустилась на колени, чтобы быть с ними на одном уровне. — Или вы глухие? Немые? — само собой, сказано это было мягко, хоть и бестактно.       Девочка взглянула на мальчика. Тот замялся, сжал пальцы в кулак, словно собирая остатки смелости, как она сама недавно, и наконец тихо произнёс:       — Одинокие острова.