Добро пожаловать домой.

Глава 24. - Билл, бл*дь! Открой немедленно! Я люблю тебя, жизнь! Ну, а ты меня снова и снова… Понимаю, что с упорством барана не устаю спотыкаться о доказательства своего даунизма, когда, стоило мне повернуть ручку, открываю не запертую (!) дверь. Билл сидел в самом углу узкой кровати, вжавшись в стенку и замотавшись в тонкое покрывало. Подтянутые к груди колени и спрятанные под тканью руки. Стоило мне войти, как столкнулся с испуганным взглядом на все еще смущенном лице (Хотя я сам уже и забыл причину последнего). Задернутые шторы, полумрак и два сияющих кофейных блюдца немного успокоили, что, в принципе, не помешало мне рвануть к кровати, приземляясь на край и начиная выпутывать тонкие запястья. Подкидыш, тихо-тихо взвизгнув, начал активно сопротивляться. Ах, да, он же там, под покрывалом практически голый. Поверь, анорексик, мне щас не до этого. Все-таки высвободив одну из конечностей, начинаю тянуть на себя для удобства изучения, но хозяин тут же принимается ее вырывать, не желая делиться своей собственностью. - Да, Билл, давай еще в перетягивание каната поиграем. Один же хрен, продуешь, зато я, по неосторожности, могу и сувенир себе в процессе оторвать. Видимо, мои доводы подкидыш счел вполне убедительными, потому, что сопротивление прекратилось. Сидим. Молчим. Смотрим. Билл просверливает взглядом стену, а я… А я снова чувствую себя идиотом. Такие раны мальчишка не мог нанести себе сам. Широкие, неровные, обрывистые местами браслеты изуродованной, а, когда-то, измученной и стертой кожи. Вторая рука все еще спрятана под покрывалом, но я помню, что на ней точно такие следы. Следы страдания, пленения. Все тело начинает пылать от нахлынувшей злобы. Я, конечно, тоже далеко не ангел с пёрдышками, но какая с*ка посмела так издеваться над ребенком? Над моим подкидышем? Не сдерживаюсь и впечатываю кулак в стену, выплескивая хотя бы часть бушующего внутри бешенства. Мальчишка же от моих действий дергается и поднимает на меня распахнутые в ужасе глаза. Бледные губы начинают дрожать, а я запоздало понимаю, что напугал его. Только уже собирался закатить глаза и (В лесу, наверное, что-то сдохло в этот момент) попросить прощения, успокаивая, как Билла понесло. Наскоро прикинув, что мало ли когда его прорвет на следующую исповедь, я решил сидеть и помалкивать в тряпочку, справедливо рассудив, что упускать такой шанс – преступление! - Том, это не я. Я не сам. Это давно. Они у меня уже были, когда в приют привезли. А я не помню, откуда. Я боялся. Лес, было холодно. И этот человек огромный, с ружьем. Я боялся, я плакал, а он меня куда-то вез. А я не знал, где нахожусь. А потом приют. Там дети. Очень много. Все грустные. Это мне сначала так показалось, а они смеялись. Надо мной. Всегда. Я не знаю, почему. А Мамору-сан их ругал. Он защищал меня. Он мне имя дал, Акира, сенсей говорил, что оно означает луну и солнце, а я же своего не помнил. Ничего не помнил, тринадцать лет. Доктор объяснял, что у меня в голове блок, а сенсей говорил, что это мой разум меня жалеет, защищает. От чего-то, оставшегося в прошлом. От того, что подарило мне эти шрамы. Я же и людей боюсь с тех пор, а почему – не понимаю. Не когда они меня касаются, а когда обнимают, когда близко. Том, так страшно становится, я словно дышать не могу, сердце быстро-быстро бьется, даже ребрам больно. Но только, когда очень близко. А когда Мамору-сан обнимал, было не страшно. И когда бабушка… Они же семья, они же любят, они же не обидят никогда, не сделают больно. А другие… В семье защищают, а другие…. Они все разные... Кто-то, как твои друзья, а кто-то... Я боюсь. А почему, не помню… Том.. Билл все говорил, путаясь в словах, повторяясь, не мог остановиться, а я не мог его больше слушать. Хотелось заткнуть уши или засунуть ему кляп, но я понимал, что последнего уже никогда не сделаю. Не смогу причинить ему боль. Хватит, и так уже… В голове проносились все брошенные ему слова, тот дурацкий случай с ножом на кухне, те мгновения, когда я прижимал его к кровати, крепко держа запястья. Не давая вырваться. А он доверял мне. Моих объятий он не боялся. Правильно, ему же сказали, что я теперь его семья. Вот только забыли предупредить, что скотина последняя. А он святой, блин. Луна и солнце? Свет, короче? Правильно вы его, Маморик-сан, обозвали, однако. Верит всем, хотя и боится. А семье верит больше всего, жизнь свою доверяет. И я ведь теперь и есть его семья. А так поступаю с его доверием. А оно мне надо? Вот что мне теперь, всю жизнь с ним мучиться, пылинки сдувая? Следить за каждым своим словом и жестом, бережно храня его судьбой искусанную психику? Мы в ответе за тех, кого приручили? Да пошел ты, Билли! Я эгоист. Я скотина, способная думать и заботиться только о себе. Срываюсь с места и, громко хлопнув входной дверью, покидаю квартиру. Не могу находиться рядом с ним. Прости, Билл. Как же я тебя ненавижу!