They made me go to rehab

Шото Тодороки медитировал. Додзе их особняка подходило для этого. Они, конечно, скоро продадут его и купят себе дом поменьше. Все еще достаточно большой для всех, но не настолько большой, дабы не создавалась угнетающая атмосфера. И не наполненный ужасными воспоминаниями, которые все еще преследовали эти коридоры. — Ужин будет готов через десять минут, — раздался чей-то голос. Шото нахмурился, открыв глаза. Тоя стоял у перил. Шрамы, которые он получил за эти годы, почти все исчезли, то, что вернуло ему его причуду, позаботилось о том, чтобы стереть и их. Но его волосы снова были выкрашены в черный цвет. — Ты выглядишь так, как будто хочешь мне что-то сказать. — Я не знаю, хочу ли я больше быть героем, — сообщил Шото. Было странно говорить это кому-то, кто на данный момент был, по сути, незнакомцем. Или, возможно, именно поэтому это было так легко. — Я подумываю о переходе на курс общего образования. — Тяжелые штуки, — сказал Тойя. Он перепрыгнул через перила и упал на маты, согнув колени при приземлении. — Так ты не будешь на ужине? Маме будет грустно. Шото встал, потирая нос. — Я понимаю, тебе на самом деле все равно. Я просто поговорю с Фуюми после ужина. — Честно говоря, да, мне все равно, — ответил Тоя, кивая. — Но я последний человек, чье мнение тебя должно волновать. Если ты действительно этого хочешь, я бы сказал, что это пустая трата времени. Ты сильный, и твои проблемы не такие… серьезные, как мои. — Я тебе завидую, — признался Шото. — Ты признаешь себя, каким есть. Даже когда ты сбежал из больницы, ты просто вернулся к тому, что делал. — Я кусок дерьма, — заявил Тоя, нахмурившись. — Даже если бы не старик, Огонек сделала довольно хорошее замечание, когда однажды ударила меня по лицу. Мы те, кем сами выбираем быть, а не те, кем они нас делают. Я выбрал быть злодеем, ты выбрал стать героем. — Назло ему. — Неужели твое эго настолько хрупкое? — Тоя приподнял бровь. Наполовину обгоревшее и едва шевелящиеся. — Является ли причина, по которой ты стал героем, более важной, чем люди, которых ты спасаешь? — А у него тоже не было веских причин? — спросил Шото, повысив голос. — Он с самого начала стал героем только для того, чтобы быть самым лучшим? — Зная его? Возможно, — проговорил Тоя, пожимая плечами. — Если хочешь верить, что он стал героем из более альтруистических побуждений, не стесняйся. Мы не узнаем, что, черт возьми, происходит у него в голове, потому что он ни за что не покажется здесь снова. Шото ударил вперед кулаком, заключенным в лед. Тойя развернулся на пятках и перенаправил атаку движением, которое Шото видел раньше. Схватив его за руку и используя свой импульс против него, Даби бросил его на землю, оттолкнув его от мата. — Ты научился этому у нее, не так ли? — поинтересовался Шото с кашлем. Тойя усмехнулся. — Я научил ее этому, идиот. Слушай, ты хочешь, чтобы злоба была твоим мотиватором, и это нормально, — поведал Тоя, глядя на него сверху вниз. — Стань героем, которым он не мог быть. Не становись номером один, даже не стремись занять первое место. Стань героем, который заботится о людях и о своей семье. Стань лучшим человеком, чем он когда-либо был. — Не знаю, смогу ли я, — пробормотал Шото, подняв руку к потолку и уставившись на нее. — Каждый раз, когда я чувствую этот огонь на своей коже, мне кажется, что его рука тянется ко мне. — Ну и дерьмо, братан, — сказал Тоя, схватив его за руку и потянув его обратно. — Для этого есть терапия.

***

Он видел это. Толпа растянулась так далеко, что он мог видеть, как они исчезают за горизонтом. Когда он вышел на сцену, это была не рябь, а волны, которые сотрясали море человечества перед ним. Поднятые руки, громкие приветствия, крики людей, благодарных за один день в их жизни, что он спас их. Если бы только он мог сказать, что до сих пор помнит каждую улыбку. — Спасибо, — именно с этого слова начал Всемогущий. Толпа все еще аплодировала, но его собственный голос вместе с мощными динамиками позволил ему продолжать без проблем. — Благодарю вас. Судный день. Не было другого способа начать это, кроме как с правды. — Я… я ухожу на пенсию, — сообщил Всемогущий, склонив голову. Толпа замерла, как будто кто-то вытащил тысячи душ из их тел. Он не мог остановиться на этом, хотя буквы на бумаге перед ним расплывались, когда он снова открыл рот. — Последняя битва, в которой я участвовал, показала мне, насколько я близок к краю. Конечно, все это было устроено с помощью Сэра Ночноглаза. В конце концов, это нужно было сделать правильно. И если все будет сделано правильно, он научит их, как говорить прощай. — Более того, я осознал, насколько изменился смысл геройства за эти годы, — продолжил Всемогущий, обращаясь к теперь уже смертельно молчащей толпе. — В нашем стремлении иметь что-то, на что можно равняться, мы игнорировали ошибки тех, кто обеспечивал нам безопасность. Это не просто Старатель, который зашел слишком далеко в своих амбициях, но и я, который защищал общество, не способное протянуть свою милосердную руку к тем самым детям, которые страдали больше всего. Толпа загудела. Направление речи было уже ясно. — Как я уже говорил не так давно, когда я защищал реабилитацию Изуко Мидории, — произнес Всемогущий. — Если совершенное общество наказывает людей, которые не соответствуют требованиям, с той же суровостью, что и массовых убийц и насильников, то это общество уже не является совершенным. И эти слова сбываются. Он указал на экран позади него. На экране появилось большое изображение, на котором были видны четыре лица. Изуко Мидория, не с фотографии ареста, но проигравшая битву на Спортивном фестивале с пустыми глазами. Тенко Шимура, снимок из его детства, улыбающийся вместе со своей семьей. Химико Тога, старое селфи, которое она сделала со своими друзьями, прежде чем потеряла контроль. Тоя Тодороки на больничной койке, держащий за руки свою мать. — Дело не только в том, что мое тело было доведено до предела, но и в моем сердце, которое жаждет того дня, когда мы сможем относиться к детям как к детям, с пониманием относясь к совершенным ошибкам и не осуждая их навсегда. Изображение изменилось. Логотип агентства «Всемогущий» был заменен его фото, протягивающей руку наружу. — Для этой цели, — продолжил Всемогущий. — Я использовал все средства за годы своей работы, чтобы создать организацию по реабилитации несовершеннолетних, не только для тех, кто не достиг совершеннолетия, но и для тех, кто попал в трудные времена до двадцати пяти лет. Тишина. Тишина и еще раз проклятая тишина. Всемогущий поднял голову и устремил свой взгляд вперед, обнаружив свое отражение в глазах тысячи слушателей. Он улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Даже если весь мир станет твоим врагом, и никто тебе не поверит, — объявил Всемогущий, тыча большим пальцем себе в грудь. — Я уже здесь.

***

Она не была уверена, как долго они пробыли на крыше. Это было после школы, Мируко и Ястреб были заняты, а Всемогущий еще сильнее. Впервые за долгое время их оставили одних. Музыка, играющая с телефона Кьёки, была той же песней, под которую они танцевали в баре на их первом свидании. Изуко чувствовала, что прошла долгий путь, чтобы оказаться там, где она сейчас. Она чувствовала себя уже не такой уязвимой, не такой нуждающейся. — Ах, — произнесла Кьёка, вставая и поворачиваясь, и отвесила небольшой притворный поклон. — Можно мне пригласить вас на танец? Изуко все еще не любила медляки. Но только в этот раз она сделает исключение. Исключение, которое она, без сомнения, будет делать снова и снова, только один раз, только в этот момент, только для первого человека, который по-настоящему обращался с ней, не как с испуганным ребенком, нуждающимся в помощи, или с преступником со шрамами, которого нужно искупить, а как с равным. Изуко рассмеялась. Это был громкий, мелодичный смех, становившийся все громче, когда Кьёка подняла ее и закружила. Они танцевали по всей крыше, не обращая внимания на облака, которые собирались над ними и обрушивались дождем на их праздник. Она была счастлива. И не было ничего другого, о чем она могла бы просить.