Пахнет морем

Город съедает меня кусками. Мысли вторят песне в наушниках. Питер проплывает мимо, размазываясь огнями, улицами и людьми — Андрей прикрывает глаза и почти засыпает в такси. Со сном всё плохо было с тех пор, как перестал лезть в чужие. Сущность — сущности? — внутри были недовольны. Кусались, порождали кошмары, приходили в сонных параличах. Чаще всего, конечно, она. Приходилось завешивать зеркала, но она отражалась и в окнах, и в каплях воды на раковине, и на глади чая в чашке. Бессонница мешала жить, работать, отдыхать. Такси трясётся, проезжая устиланную брусчаткой улицу, Андрей выныривает из дремы. Женское лицо мелькает в боковом зеркале. Она всегда была рядом, но Андрей её не знал. В подростковом возрасте окрестил её именем Керриган — рыжий призрак, монстр клыкастый, имя подходило как нельзя, — когда познакомились — стала Ванессой. Немного трясутся руки. Меня обнимает пьяный Питер. Я кричу в лужи — кем ты стал, пидор? Андрей выходит из машины и выдёргивает наушники. Квартира Серафима уже как родная. Серафим тоже почти родной. Друг, брат, соратник. Хочется сожрать его всего, выпить всю кровь и жизнь. Заставить его прекрасную головушку думать только о нём. Андрей игнорирует эти мысли. Ему наливают, Федя Букер хлопает по спине, льются разговоры, Беседин неловко клеет девочек. Федю тоже бы сожрать — ну так, на безрыбье. Последние два человека, ради которых Андрей держится. Последние два человека, которые выдерживают Андрея. Подкупает — пиздец. Голодуха сжирает, мутит голову. Он об этом два альбома написал, только никто не понял. Только Фёдор. Его прелестный Фёдор. Девочку ловит неожиданно и приятно. Незнакомая. Они встречаются взглядами, Андрей легонько кивает в сторону кухни и берёт сигареты. Закуривает у окна на кухне: холодный ветер врывается в квартиру без промедления, надувая тусклые занавески и путаясь в волосах. Фильтр сладкий, сигарета отдаёт крепким табаком — он смотрит на смятую в ладони пачку. Не его, но его любимые. Он успевает сделать всего пару затяжек, прежде чем она приходит. Поднять на столешницу барную — получается ладно, легко, пристроиться среди разведённых ног, втянуться в поцелуй, зажав фильтр сигареты между указательным и большим пальцем. — Я не думала, что ты такой, — шепчет ему в губы. Он правда не такой — но он голоден. От голода сводит скулы, болит под рёбрами — и голод перевешивает брезгливость. И пока он её трахает, не выпускает сладкую, вишневую сигарету из рук — пускает полоски дыма сквозь зубы. Секс не приносит удовольствия физически. Секс — форма принадлежности и энергетического обмена. Андрей забирает всё и не отдаёт нихуяшечки взамен. Он слышит тихие шлепки босых ног о пол, чувствует чьё-то присутствие за своей спиной, но не отрывается. У девочки полуприкрытые глаза и мягкое, раслабленное тело. Она практически в отрубе. Дай бог, не сойдёт со стороны за изнасилование. Это же не так. Было активное согласие. — Где сиги? — спрашивает Серафим насмешливо, игнорируя всю неловкость. — На подоконнике. Щёлкает зажигалка, первый сигаретный вздох смешивается с мерными толчками.  — Развлекаешься? — шепчет Серафим на ухо, тепло прижимаясь со спины. Живот совершенно неожиданно скручивает возбуждением, и Андрей толкается внутрь сильнее, жёстче. Он давно свою сигу затушил — а Серафим даёт ему затянуться со своих рук. А потом шлёпает его по заднице шутливо, и со смехом уходит с кухни. Андрей впервые за пару месяцев чувствует себя нормально. Девочке, разомлевшей и уставшей как псина, он потом вызывает машину и следит, чтобы она доехала домой в порядке.

***

Сначала он спит без снов, спокойно и хорошо, проснувшись от того, как ветер распахнул плохо прикрытую дверь на лоджию. Андрей встаёт сквозь лёгкую дымку, накидывает на голые плечи одеяло и закрывает её. Потом идёт выпить воды. Параллельно читает какую-то статью на телефоне про культуру потребления. Ложится обратно. И ему снится его отражение. Синее лицо утопленника растягивается в прогнившей, капающей тиной на пол, улыбке, но в глазах читается их общая мёртвая усталость. Они просят — перестань. Они просят — хватит. Сколько можно ещё оттягивать неизбежное? Его будит жжужание телефона. Надо ехать на студию — напоминание стоит на 10 утра. Андрей чешет отросшую бороду и пиздует умываться. Пешком старается никуда не ходить, всё чаще вызывает убер. Ему улыбаются люди, но от него шарахаются кошки, лают собаки. Фёдор как-то сказал, что он токсичен как реактивный выброс — что он отравляет всех вокруг. У Фёдора прогнившее сердце. Он винит в этом его. Хотя никто не заставлял. Ни изменять девушке, ни влюбляться в Андрея, ни привязываться к нему и ко всему его злу внутри. Знал же, на что идёт. На студии Серафим ерошит его волосы и балуется вместо записи. От одного взгляда на него внутри роется, словно пчелы, нехорошее. Андрей открывает вискарь и запивает это чувство сполна. — Давай прогуляемся? — радостно предлагает Серафим после записи. — Ты давно был на море? Хочется отказаться, дома его ждут компьютерные игры и недочитанный Аристотель, но ответное «давай» вырывается само по себе. Машина Серафима — это ахуеть. Андрей никогда не хотел личный транспорт, но масштабы крутости мог оценить. Он буквально втапливается в кресло на переднем сиденье, подавляя желание забраться туда с ногами. Серафим выезжает с парковки сосредоточено, а потом говорит, бросив беглый взгляд: — Пристегнись. Машина недовольно издаёт сигнал. Андрей с уставшим вздохом тянется к ремню безопасности. — Не дай бог с тобой что-то случится, — бурчит, не отрываясь от дороги. Андрей от этой странной заботы затихает и молчит всю дорогу до парка 300-летия. Спускаются тропинками длинными к морю, где песок, серая от холода штормящая вода и пахнет солью. Ветер забирается под куртку, мгновенно становится холодно — а Серафим улыбается. Подбегает к воде — приходится идти за ним, — и прям загребает её голыми руками. Шлёпает себя по щекам, проводит ладонями к шее. Говорит Андрею: — Обожаю. Место силы, — и на душе как-то захватывающе. А потом на них обрушивается внезапная волна, и джинсы промокают аж до колен. Андрей матерится, пытаясь их выжать как-то; Серафим смешно влажно шлёпает конверсами а потемневшему песку. Притягивает его к себе за загривок и щедро целует в губы. Ему вообще плевать, если люди вокруг, есть ли среди них гомофобы, набьют ли им ебальники — он просто целует. Андрея сначала накрывает тревога, а потом он успокаивается, расслабляется — даже там, внутри.  Становится хорошо, как от прохладных лучей декабрського солнца на лице.

***

Первый секс случается у них там же, в машине. Стаскивают с себя мокрую одежду, стараются согреть друг друга руками, тянутся друг к другу. Неудобно и тесно, но как же до охуения классно. Закрытый для окружающих Серафим всегда был с ним таким — весёлым, шебутным, искренним. В сексе он такой же. Они просто дрочат друг другу, разместившись на задних сидениях, но нежность Серафима поражает и ставит в тупик. Андрей привык грубо и быстро. Серафим жадный до всего — облизывает шею, кусает у ворота свитшота, сжимает одной рукой бедро. К лицу Андрея приливает кровь, он чувствует себя живым, он чувствует себя настоящим, и пропускает момент, когда сущность изнутри просачивается наружу. Прикусывает Серафима за ухо, обводит ушную раковину языком, носом тыкается в волосы — вдыхает пот и шампунь. А он ловит его губы и целует до боли, кончая в руку. Андрей спускает почти сразу за ним. Проходит несколько секунд — они пытаются отдышаться, не вылезая из объятий. Андрею приходится думать, что стоит вызвать водителя, а Серафима усадить на заднее отдыхать. Нельзя было. Ему сейчас будет нехорошо, слабость сломит, он слишком много забрал, слишком много для любого человека. — Так, слезай, будем одеваться, — командует Серафим, и жизни в его глазах как будто ещё больше. Он сам везёт его домой. Андрей смотрит, как за окнами проплывает полный занятых людей Питер, и проваливается в спокойный сон.