Ненужные воспоминания

В окно как раз ворвался радостный гудок паровоза, словно приветствуя новый летний день без войны, взметнулись от утреннего ветра ситцевые занавески, когда Василий Семёнович Певцов, стрелочник на станции, услышал позади себя вопрос, исходивший от старого друга, командира-разведчика Егора Ивановича Сёмина: — Василий Семёнович, а тебе часто снится Караев? Вопрос настолько выбил из колеи, что Василий Семенович Певцов замер, неловко навалившись одной рукой о столешницу, задумчиво пожевал губами и глубоко вздохнул. Егор не торопил, несмотря на то, что его поезд должен был подойти к станции через час. Он молча ждал ответа, смотря на старинного друга и соратника по разведке, начиная с гражданской войны. Наконец Певцов шумно выдохнул и ответил: — За два года с той операции в первый раз. Егор, собиравшийся было уезжать, сел на табурет и уставился куда-то помимо Певцова хмурым взглядом. А Василий Семёнович и сам не понимал с чего ему вдруг в победном сорок пятом году вспомнился этот белогвардеец-деникинец и фашистский прихвостень — полковник абвера Валентин Николаевич Караев. Может потому что Егор приехал и привёз с собой две бутылки армянского коньяка? Певцов едва взглянул на выуженную бутылку, как в его голове мгновенно вспыхнул голос Караева: «Шустовский». Какая-то ностальгическая горечь промелькнула в этом слове. Василий Семёнович встряхнул головой и полез доставать немудрящую снедь. А Егор, чуть улыбнувшись, достал из чемодана ещё и лимон с трофейным шоколадом. — Да я дитё малоё, что ли, шоколад-то есть? — возмутился Василий Семёнович. — Ты давай не спорь, Семёныч, — Егор притворно нахмурился. — Победу надо отметить. — Надо, — согласился Василий Семёнович, но на австрийский шоколад косился с неодобрением. Перед глазами опять предстал Караев, который под «шустовский» коньяк мог один спокойно съесть приличную плитку шоколада. Певцов, глядя как Егор ловко режет своим складным ножом лимон, вспомнил, как перед заданием старый друг и командир приехал к нему с просьбой. В тот момент Василий был крепко обижен, что про него забыли из-за его увечья — однорукости. Руку он потерял аккурат в первые месяцы войны и командование его тут же списало. Пришлось идти работать на железную дорогу. Хоть так он помогал стране, воевавшей с фашистом. А теперь, вишь, понадобился. На самом деле Певцов готов был орать от радости. Он был нужен Егору для важного задания и он знал, что не подведёт. Да, не подведёт, несмотря на то, придётся подставиться под гестапо. Ну а когда задание было выполнено, Певцова снова отправили на старое место работы — на железнодорожную станцию. Певцов хоть и горевал, но понимал, что калеке не всегда можно найти применение и вновь принялся встречать и провожать поезда. Когда победили, то с запада пошли эшелоны с техникой и военными. Люди возвращались домой. На вокзале во время прибытия поездов нельзя было протолкнуться — матери, отцы, жёны и дети встречали своих воинов-победителей. А кто-то, напротив, просто стоял в стороне и грустно улыбался — и Певцов сразу понимал, что они уже никогда никого не дождутся. В такие минуты Семёныч вспоминал всех, с кем его по жизни свела судьба и тех кого он потерял. Много их было, но особенно было жаль Севку Веселова. И смерть у него была глупая какая-то. Егор себя винил, да и сейчас, Певцов чуял, винит. Не смог просчитать до конца реакцию Караева. А что её просчитывать-то было? Василий и так видел, что Караев трепло и трус, но ностальгирующий по старой России, согласиться на предложение Сёмина без разговоров. Да и ностальгировал-то Караев не столько по России, сколько по тем дням, когда он рубал в составе деникинских войск всяких там красных сволочей. Но вот поди ж ты, трусость трусостью, а не выдержал. Впрочем, здесь и вина ребят была — не связали Караева, расслабились малость. Тем временем, Егор пригласил за стол, разбавив скудную снедь блюдечком с лимоном, шоколадом и американской ветчиной, ломтики который были переложены тончайшим пергаментом. Следом Егор разлил коньяк в рюмки и подал одну Певцову. Василий Семёнович невольно сжал пальцами единственной руки свою рюмку. Перед глазами мелькнули тонкие аристократические пальцы холёных рук Караева, а в голове опять прозвучал укоризненный голос: «Что ж ты, Василий, коньяк как водку пьёшь? Его в руках согреть надо для начала». — Ты что, Семёныч? — удивился Егор, слегка отставляя левую ногу. Это тоже «подарок» с того проклятого задания сорок третьего года — ранение в колено. По началу казалось — ерунда, но в госпиталях Сёмин долго провалялся. Да и потом колено беспокоило в непогоду. Стало быть и сегодня в ночь жди дождя. — Ничего. Помянем. — Помянем, — согласился Егор, залпом выпивая коньяк. Василий Семёнович с трудом удержался от улыбки, думая как бы на такое отреагировал Караев. Коньяка уговорили сразу две бутылки, надымили в комнате папиросами, вспомнили всех, кто погиб и кто дожил до Победы и, наконец, стали готовиться ко сну. Егору, несмотря на его сопротивление, Василий Семёнович постелил на кровати, а сам пошёл на продавленный старый диван ещё царских времён. Это благодаря Егору Василий Семёнович получил новую комнату большей площади и даже умудрился обзавестись приличной мебелью, а то всё колченогие табуретки, да топчан в комнатке домика при станции. — Семёныч, может я всё-таки на диван-то лягу. Чай, я моложе, — упирался Егор, кружа по комнате. — Вот ещё выдумал — моложе, — фыркал Певцов в ответ. — Ты ж знаешь, я к боли-то привычный. Егор закатил глаза и пытался вновь убедить Василия спать на кровати, но Певцов буркнул что-то злое и Егор наконец отстал. Он знал, что болевой порог Певцова был таков, что он мог вытерпеть пытки гестапо. Пришлось тогда потерпеть — любого нового человека близ Караева всегда допрашивало гестапо. Ну понятно — подозрительно, кто тут внезапно объявляется. Василий до сих так и не знал — Караев сдал или это всё-таки инициатива тех двух агентов, что постоянно следили за ним в ресторане. Абверовский полковник самодовольно считал себя важной птицей, но Певцов почему-то думал и тогда и сейчас, что не доверяли самому Караеву и ждали от него подвоха. Одного только Василий Семёнович до сих не мог понять, почему агенты были только в ресторане, почему не ходили за бывшим офицером царской армии России, а ныне полковником абвера, всё время, пока он был в городе? С одной стороны, хорошо что не ходили — это дало возможность группе напасть на школу абвера и унести архивы, но с другой… Василий Семёнович вновь тяжко вздохнул, ворочаясь на диване. В тот раз у группы Егора было очень мало времени. По идее, тут не наскоком надо было действовать с Караевым, но сожалению время-время… Не было его. Фашисты уже свозили войска в орловско-курском направлении. Ожидалась грандиозная битва и как назло участились случаи заброса в наш тыл гитлеровских агентов из числа предателей Родины. Как раз несколько таких групп школы, где инструктором был Караев, были отправлены в советский тыл в момент, когда люди Сёмина выполняла задание. Когда же Певцов сонно смежил веки, перед ним тут же встал усмехающийся Караев в штатском: белый костюм, широкополая чёрная шляпа и черные перчатки. В таком виде он приехал, когда Певцова отпустили из гестапо. Несмотря на раздражение, Василий впустил его, но демонстративно улёгся на кровать, изображая, что ему очень плохо после пыток. Он шипел в ответ на слова Караева, тот был непробиваем в своей правоте. Да, Василий пострадал, но уж больно любопытничал при их первой встрече в ресторане. Ага, конечно! Караев его первый пригласил, едва услышал старую песню времён Первой мировой в исполнении Василия Семёновича. А теперь он практически пропустил мимо ушей, что Василий перешёл на «ты». Сам же при первом знакомстве требовал обращаться к нему на «вы», ибо в деникинской армии он был капитаном а теперь уж полковник абвера. «Гад ты, фашистский!» — зло думал про себя Певцов, из-под тишка наблюдая, как Караев бесцеремонно садится на кровать. Причина одна — обещанный Василием пресловутый ящик конька стоял именно под ней. Разумеется, для Валентина Николаевича Караева ползать на карачках и шариться под кроватью перед каким-то там унтером — выше его сил, но совершенно не мешало сидеть в ногах на кровати и спокойно наклоняясь выудить из ящика бутылку коньяка. — Будешь? — С тобой я больше пить не буду, — злиться Василий. Караев улыбается краем губ, словно не сомневается в том, что Василий передумает. «Да буду я, буду общаться», — ворчит про себя Певцов, но для вида поломался немного и согласился опять пойти в ресторан для разговора «по душам». Задание группы не терпит отлагательств. Так что где-то с неделю Василий терпеливо ходил в каждый приезд Караева в город в ресторан. Платил чаще всего Караев, но иногда сердитый Певцов кидал и свои деньги на стол. Вроде как не желал быть обязанным. Да и выслушивать по сто раз, как Караеву хорошо жилось до революции и как он давил всякую красную сволочь с Деникиным, уже лопалось терпение. После ресторана Певцов всегда удивлялся тому, как вечно казавшийся навеселе Караев ловко водил машину. Наконец, настал день «Х» и Василий Семёнович притворился после посещения ресторана, что он пьян неимоверно и едва держится на ногах. Караев насмешливо (вот вроде пил больше его, а не в одном глазу) протянул: — Ох, и развезло тебя сегодня, Василий. Ладно, садись, подвезу. Подвёз, куда указал Певцов и вовсе не к магазину, надо сказать. Впрочем, вопросов Караев задать не успел — их уже поджидал Егор. Сёмин одним ударом вырубил Караева и плюхнулся рядом с ним в машину. А дальше, как знал Василий Семёнович, должен был быть мозговой штурм со стороны Егора. Жёсткий и быстрый, чтобы у Караева не было возможности дёрнуться в сторону и соскочить. И всё вроде прошло как по маслу: Маша-радистка выходом рации в эфир отвлекла два взвода гитлеровцев на свои поиски по лесу, школа осталась почти без прикрытия и туда смогли проникнуть через забор Сева и Алик. Им помогали партизаны. Следом на машине Караева въехал на территорию школы и Егор. Начальник школы покончил с собой, не успев уничтожить архивы. Набив мешок папками с делами предателей, разведчики рванули к выходу выталкивая за собой безвольного Караева. Но как оказалось, какие-то остатки гордости в бывшем капитане царской армии ещё оставались или же пренебрежение Егора стало какой-то последней каплей. Василий же чуял, что несмотря на то, что Караев муштровал предателей-курсантов, на деле, сцепив зубы, цедит про Бауэра или Вирта. Точнее, насмешничает над ними. Следящим за ним гестоповцам не всегда был понятен тонкий юмор Караева — иначе бы уж давно оказался под подозрением. Впрочем, он и так был под ним, но как-то умудрялся выходить сухим из воды. Короче, как понял из рассказа разведчиков Василий Семёнович, все упустили из виду Караева, сидевшего на каком-то бревне в полнейшем как казалось ступоре. Только Сева, заводивший мотоцикл, прокричал ему, что он сейчас вывезет командира, а потом и его в город доставит. Для алиби. Убийство Караева в планы командира группы не входило. Ему, Караеву, было предложено два варианта: героическое ранение или пьяный загул. Караев выбрал второе и Егор, как потом он признавался, самодовольно фыркнул: «Так я и думал!». Зато так не думал Караев, но поняли все слишком поздно. То ли его гордость оказалась растоптана какими-то большевиками, то ли он наконец решил освободиться от всего разом, но факт в том, что полковник абвера вышел из оцепенения, схватил валявшийся рядом автомат и выстрелил в спину Севе. Помогавшие разведчикам партизаны не растерялись и по Караеву ударили очереди из автоматов не только Алика, но и близко стоявших партизан. Всю обратную дорогу в тыл, Егор сокрушался, что не смог просчитать реакцию Караева чуть дальше. Уснул Василий Семёнович только под утро — назавтра был выходной. После этой ночи Караев ещё раз привиделся во сне только не в гражданской одежде, а в форме гитлеровской армии. Несмотря ни на что, Певцов не мог не признать, что треклятая форма чертовски хорошо сидит на поджаром Караеве. В воспоминания вновь ворвался гудок паровоза и Василий Семёнович очнулся. Егор всё так же сидел на табурете. Глянув на часы, Василий Семёнович уточнил: — Егор, а почему ты спросил? — Ты во сне о нём говорил, — Егор тяжело смотрел в глаза Певцову. — А тебе, я вижу, он снится чаще, — усмехнулся Певцов, отлипая от стола. — Сева мне снится, — отрезал Егор. — А следом за ним и этот является. До сих пор понять не могу, где я просчитался? Кулак Егора резко ударяет по стене. — У тебя времени не было на его уговоры, — напомнил Василий Семёнович. — Вот именно, что не было, — проворчал Егор, потирая кулак. — Я больше нажимал на его никчемность и где-то перестарался. Оба знали, где перестарался Егор, но вслух никто ничего не сказал. Василий Семёнович подумал, что надо бы по осени съездить на могилу Севы. Спасибо партизанам, что не бросили его тело там, на территории школы абвера, где был бой. — Слушай, Семёныч, а поехали к Севе, — вдруг выдал Егор. — А поехали, — согласился Певцов. В конце-концов, неделю без него обойдутся.