Свиристель

      Рыжий Ламберт сел рядом, шмякнул миской о деревянной стол. Запахло варёной кабаниной.              — Слышь, Геральт, я, когда по западным землям мотался, там люди балакали, что тебе один тип смерти желает.              Геральт продолжил меланхолично жевать жёсткое мясо, вылавливая его из сальной жижи и закидывая в рот пальцами.              Ламберт, не дождавшись реакции, крякнул.              — Тебе что, не интересно?              — Мне полсвета смерти желает. Чародеи, наёмники, сам император Эмгыр вар Эмрейс. Их право. Мне всё равно.              — Ха! Императоры, наёмники! — осклабился рыжий, стукнул ложкой по столу. — Экого ты о себе мнения! Только в этот раз, приятель, тебе смерти желает бард!              — Бард? — Геральт наконец вскинул бровь.              — Ага, с лютней! — заржал Ламберт. — Ходит и песенки свои во всё горло распевает. Мол, гори, ведьмак, в огне и вообще всячески сдохни.              К столу подошли и расселись Весемир, Цири, Трисс. У каждого было по миске. И они внимательно слушали. Геральта такая компания сейчас не очень-то устраивала, но прогнать он не мог.              — Геральт, ничего не скажешь? — отечески усмехнулся Весемир. — Чем ты беднягу барда-то мог обидеть?              Геральт промолчал. Ту историю он предавать огласке и даже вспоминать не хотел. Что было, то быльём поросло. Два года прошло. Или больше.              Весемир и за ним остальные посмеялись. Ламберт расфанфаронился, подстигнутый успехом.              — Тот бард в каждой таверне свои песни про нашего белоголового поёт, уж все знают, что на тебе мишень этого грозного убийцы.              — А как зовут-то его, барда этого? — спросил Весемир.              Геральт напрягся. Ламберт насмешливо глянул на него и выдал бахвальски:              — Свиристель!              У Геральта кабанина посыпалась изо рта, остатками он поперхнулся, закашлялся. Трисс дружески похлопала его по хребту. Сказала всем:              — Подходящее имя для барда. Правда, я о таком музыканте не слышала.              — Я тоже, — наконец прокашлялся Геральт.              — Да? — делано удивился Ламберт, погрозил пальцем: — Ай-ай. А до меня слухи дошли, что у вас с этим Свиристелем очень тесные отношения. Ну очень. Якобы песенки те, что он слагает, о ваших пламенных отношениях. О чувствах, значит, ваших о недружеских, хе-хе. А убить он тебя хочет, потому что ты его бросил. Вот так.              Ламберт заржал. Остальные улыбались и смотрели на Геральта. Белый Волк невозмутимо отщипнул кусок кабанины.              — Этот бард врёт. У меня не было отношений с мужиками. И я не знаком ни с каким Свиристелем. И вообще не люблю певунов.              — Точно? — поддел Ламберт. — Припомни: такой самоуверенный, с длинными космами, постоянно малиновый кожаный плащ таскает.              Геральт даже раздумывать не стал.              — Нет. Абсолютно точно. Описание мне ничего не говорит.              За столом захихикали. Ламберт демонстративно вздохнул, затыкаясь. Снова застучали ложки.              В конце ужина к Геральту повернулась Цири.              — А ты никак не накажешь этого вруна? Он же порочит твоё имя и мужское достоинство.              Геральт собрался ответить нет и объяснить, что на его репутации и так много пятен, но девочку поддержали все сидящие за столом.              — Да, Геральт, ты должен выяснить, почему незнакомый бард жаждет твоей смерти. Угомонить его, а то по его песням кто-нибудь из бандитов нападёт на твой след. И на след Цири.              — И объяснить ему, что ты придерживаешься традиционных связей, — добавила Трисс, поведя плечиком за неимением возможности оголить декольте.              — Не вшивым бардам угрожать нам, — подытожил Ламберт.              Геральту совсем не нравилась идея тащиться по снегу в неведомые края и искать чужого музыканта. За Лютиком он, может быть, ещё пошёл. Но от того не было вестей с самой драконьей охоты. И к лучшему. Для них обоих.              Он поднял глаза от опустевшей тарелки.              — Запад далеко. На поиски уйдёт много времени. Как-нибудь весной.              — До весны он ещё что-нибудь похабное сочинит, — упёрлась Трисс. — Весь континент поверит в его ложь. Так, я сотворю поисковое заклинание, а когда оно укажет местонахождение Свиристеля, открою тебе портал в то место. Согласен?              Все взгляды были обращены на Геральта, все ждали от него поступков.              — Ладно, — сдался он, — схожу, предупрежу, чтобы меньше обо мне болтал. Но скорее всего, кто-то что-то перепутал, и его песни совсем не обо мне, а о каком-нибудь другом человеке. — Геральт встал из-за стола. — Позовите, когда всё будет готово.              Он отнёс посуду на кухню и поднялся в свою комнату, где в щели задувал ветер и пахло помётом крыс. Сел на продавленную кровать. Задумался, глядя в серую стену. Странно, с навалившимися заботами, войной, ребёнком-неожиданностью он совсем забыл про Лютика, а теперь вот заговорили, и в груди всколыхнулось.              Лютнист больше не таскается за ним, наверное, счастлив с кем-то другим.              За ним прибежала Цири. Сунула голову в дверь, поманила. Геральт взял с сундука плащ-накидку, немного денег, закрепил на бедре кинжал и пошёл.              — Бард здесь, — Трисс ткнула пальцем в карту между Оксенфуртом и Третогором. — Портал приведёт тебя к нему с погрешностью в полверсты. Обратный портал будет в том же месте на восходе солнца. Времени хватит?              — С лихвой, — уверил ведьмак. Трисс сделала пассы руками, пробормотала какие-то магические формулы, и воздух посреди залы зарябил. Образовалось мутное кольцо диаметром в средний человеческий рост. В метре над полом.              Геральт дал Весемиру и Ламберту похлопать себя по плечам и прыгнул в зыбкое марево, надеясь, что с той стороны его не вынесет над жаровней или над шпилем храма.              Нога коснулась твёрдой поверхности почти сразу, и это была булыжная мостовая. Портал привёл в городской переулок. Сгущался вечер, на стенах в жестяных цилиндрах горели факелы. Каменные дома нависали хмурыми балконами. Часть ставен уже наглухо закрыли. Двое прохожих в меховых тужурках, явно навеселе, окатили дружным смехом. Мяукнула и ощетинилась кошка.              Геральт шикнул на неё и покрутил головой, запоминая приметы для обратной дороги. Потом пропустил парочку девиц в шляпках и направился за ними, отсчитывая шаги. В радиусе полуверсты от любой точки в любом уважающем себя городишке будет полно питейных заведений.              Он обошёл четыре, ничего про Свиристеля не узнав и злясь, что зря теряет время на какого-то пройдоху, и обещая себе, что доморощенный менестрель за это поплатится. Погода была сырой, заморосил дождь, вода капала с капюшона на нос, щекотала.              В пятом трактире наконец указали на кабак, в котором, по слухам, сегодня выступал Свиристель. Ведьмак мигом отправился туда. Ввалился в толпе других мужиков в низкую дверь и погрузился в духоту и ароматы съестного. Возрадовался, что перед прогулкой поел, а вот промочить горло вдруг захотелось.              Пробираясь сквозь столы подвыпивших гуляк к стойке хозяина, Геральт запутался в полах снимаемого плаща и наткнулся на чей-то стул.              — Куда прёшь? — заорал сидевший, вскакивая, чтобы не упасть. Глаза встретились, и слова извинения застряли у ведьмака в горле. Перед ним находился Лютик. Самый настоящий Лютик. В красном с золотом кафтане, с отросшими, забранными за уши волосами, щетиной на щеках и наглостью во взгляде. Которая, впрочем, тут же сменилась растерянностью.              — Геральт? — бледнея, выдохнул он.              — Лютик…              Ведьмак сглотнул, не зная, что ещё сказать. Горло пересохло сильнее, до хрипоты. Уходить было грубо, а слов не находилось. На них смотрели выпивохи. Вокруг стоял галдёж.              Положение спас говорливый Лютик. Он оправился от неловкости и встал в позу.              — Геральт, ты, наверное, не захочешь находиться со мной в одном помещении, но я не уйду.              — Я ничего такого не думал, Лютик, — уверил ведьмак, что получилось у него осипши, поэтому несколько ласково. — Даже рад тебя видеть.              — Да? — не поверил, расцветая, бард. Под щетиной показались ямочки.              — Я пришёл сюда поговорить с одним человеком, музыкантом, — Геральт зорко оглядел зал, но не увидел никого другого с лютней, — а встретил тебя. Перепутал кабак, или вы вместе выступаете?              — Ты же знаешь, я дуэтом не пою, — заявил Лютик и вдруг переменился в лице. — А кто тебе нужен?              — Свиристель. Знаешь его?              — Нет, — замотал головой Лютик. — Нет.              — Похоже, я опять промахнулся, — сказал ведьмак, оборачиваясь на дверь. — Что же, пойду.              Последние слова заглушил стук половника по деревянной бочке — кабатчик призывал к тишине.              — Милсдари и милсдарыни, так сказать, — повысил он голос, — совсем скоро вашему вниманию представит свой репертуар достопочтенный поэт и бродячий артист мэтр Свиристель! Пейте и закусывайте! В нашем меню…              — Хм, — ведьмак опять посмотрел на бывшего спутника, — всё-таки мне правильно адрес указали. Должно быть, этот Свиристель ещё не пришёл. Тогда, получается, обманули тебя, пригласив твоего коллегу?              — Нет-нет, — сконфузился Лютик, — я просто поужинать зашёл. Вот, с ребятами, — он указал на горланящих сотрапезников, — мы вместе путешествуем.              — А, — сказал Геральт. Разговор опять зашёл в тупик. И бард тоже не знал, чем его продолжить, хотя видно было, что хотел. Дурашливо улыбался и жался к стулу.              Ведьмак вспомнил, что собирался заказать пива. Как раз имелся свободный стол, хоть и в самом бойком месте с постоянной толкучкой.              — Подожду Свиристеля здесь, — Геральт указал на стол. — Выпью.              Лютик закивал. То ли с досадой, то ли чуть не плача. У Геральта и самого комок застрял в глотке, ноги приросли к полу. Хотелось что-то сказать, но мысль уплывала, теряясь в больших серых глазах.              Их задевали проходящие мимо пьянчужки. Надо или расходиться, или говорить.              Наконец Геральт решился. Вымолвил:              — Присядешь со мной? Я угощаю.              — Ладно, — согласился Лютик, опять с непонятными чувствами — облегчением или мучением. — Но я при деньгах.              Пока Лютик разбирался с приятелями, забирал кружку и лютню, Геральт дошёл до кабатчика, заказал хорошего каэдвенского лагера на двоих и сел к столу, достаточно чистому для столь людного заведения. Лютик устроился напротив. В нём всё же что-то изменилось. Кроме длины волос. Может, повзрослел. Может, взгляд стал пронзительнее. Прорезалось что-то отчаянное.              Служанка принесла высокие кружки, разрушая момент разглядывания друг друга.              — Зачем тебе этот бард, Геральт? — поинтересовался Лютик, когда она ушла.              — Не ревнуй, — отмахнулся Белый Волк, хлебнул пива, — я не нанять его собираюсь. Выяснить кое-что и вразумить. До меня дошли слухи, что он поёт песни про меня, а в них похваляется убить. Ну или просто смерти желает.              — Вот как? — протянул Лютик, облизывая губы от пышной пенки. Геральт дёрнул плечами:              — Но при этом он якобы влюблён в меня, а я его бросил. Бред какой-то. Ты не слышал ни о чём таком?              — Не-а, — с пивом во рту, булькнул бард. Проглотил. — Слухи ведь могут и врать, да, Геральт? Люди такие болтуны!              Ответить Геральту опять помешал стук половника.              — Выступление прославленного Свиристеля вот-вот начнётся! — объявил кабатчик. — Спешите сделать заказ!              Лютик занервничал, вжался в спинку стула. Пьянчуги вокруг них заходили чаще.              — Не переживай, Лютик, он не сможет петь лучше тебя.              — Спасибо, Геральт, — слабо улыбнулся бард. — Комплименты от тебя бесценны. Потому что обычно их нет. Это первый.              — Брось, Лютик, — сокрушённо наморщил лоб ведьмак, — все мы бываем не в настроении. Раз уж мы встретились… Извини меня за тот крик на скале: денёк был паршивым. Я скучал по тебе. Действительно скучал. Ты мне дорог.              Лютик смотрел пытливо, решал верить или нет.              — Почему не нашёл меня раньше?              — Навалилось многое. И думал, ты меня ненавидишь. Тебе есть, за что.              Крик корчмаря влез в их диалог:              — Мэтр Свиристель выйдет к нам через одну минуту!              Геральт отставил кружку, осмотрелся по сторонам. Никакой второй бард не пожаловал, однако, были двери, из которых он мог выйти. Ждать оставалось недолго. Ведьмак снова сосредоточился на барде, задумчиво поглаживающем свою кружку.              Лютик уловил его внимание.              — Мне было, за что. Теперь, наверное, нет. Я тоже скучал по тебе. Прости меня за всё.              — За что? — удивился Геральт.              К ним подлетел кабатчик с малиновым кожаным плащом.              — Что же вы сидите, любезный? — обратился он к Лютику, суя одёжку. — Публика ждёт! Берите свой концертный наряд, лютню и идите! Давайте, мэтр Свиристель!              Геральта словно кипятком облили, словно кнутом хлестнули.              — Свиристель? Так ты Свиристель?              Публика ревела, требуя песен. Лютик не сдвинулся с места, несмотря на крики и тычки кабатчика.              — Вот за это и прости.              — Давайте, мэтр, поторопитесь! Отработайте аванс!              — Мне лучше совсем уйти, — сказал Лютик, вставая. — Аванс верну.              — Не нужны мне деньги! — взвился хозяин. — Мне развлекать клиентов надо! Пойте, мэтр! Скажи же ему, седой!              Ведьмак вышел из ступора.              — Да, Лютик, иди.              — Лютик? — не понял кабатчик, махнул рукой. — А ладно, хоть Кувшин. Идите, пойте уже, хоть кто-нибудь, или народ мне всё разнесёт.              Бард надел плащ, взял лютню и вышел на свободный пятачок в центре залы. Вой толпы перерос в аплодисменты и топот. Кабатчик ушёл. Зазвенели струны. Растерянный Геральт остался сидеть: зад отяжелел и не пускал, в животе возникло непонятное волнение. Злость, которая копилась с ужина, куда-то пропала.              Лютик раскланялся и запел. У Геральта не было иного выбора, как слушать. Песня лилась за песней. Лютик, как истинный артист, раззадоривал публику, заводил её и срывал овации. Пьяные клиенты хорошо его принимали, бросали в шляпу монеты, женщины слали воздушные поцелуи и призывно приподнимали подолы, оголяя ножки.              Ведьмак тоже постукивал ладонью о ладонь, чтобы не выбиваться из общей картины. Поймал себя на том, что с замиранием сердца ждёт каждой новой баллады, вслушивается в слова, боясь найти в них себя и те самые пожелания смерти, признания в любви, а когда не находит, расслабляется до следующей.              — Эй, Свиристель! — завопил толстый выпивоха, тряся кружкой. — Давай ту песню! Про мясника!              — Да! Да! — закричали из всех углов. — Давай! Про мясника!              Неприятная догадка кольнула. Геральт сразу понял, о каком мяснике речь, да ещё и Лютик повернулся к нему с полными извинения глазами. Публика хлопала, топала, требовала, летели мелкие деньги.              Геральт выпрямил спину, внутренне собираясь, едва заметно кивнул, разрешая. Лютик ответил сожалеющей полуулыбкой и снова с лихвой раскланялся перед слушателями.              — Дамы и господа, вы просто шикарная публика! Звон монет подстёгивает моё вдохновение! Не стесняйтесь, в шляпе ещё есть место для вашей похвалы!              И он ударил по струнам, выдавая заливистую мелодию. Геральт обратился в слух. Первые слова повергли его в смятение, следующие не оставили сомнений, что песня о нём, их странствиях и ссоре.              Ну что ж, прощай! Вернуть былое не мечтай!       После стольких пройденных вместе миль,       Ты позабыл меня! Ну что ж, прощай!       В огне, Мясник, сгорай! И даже на смертном одре скажу,       Что был прав, крикнув тебе:       «Сгорай! В огне, Мясник, сгорай! Сгорай! Сгорай! Сгорай!»       Сгорай! Сгорай! Сгорай!       Посмотри, я сжигаю мосты…       Голос у Лютика был мощным, гремел под закопчёнными сводами, врезался в уши, проникал под кожу, впитывался в кровь и самую душу. Отчаяние! Вражда! Месть! Но что-то подсказывало Геральту, что то, чему следовало звучать яростно, сейчас сквозило опустошением и болью.              А может, всегда так звучало.              Закончил Лютик совсем тихо, кинул на него обречённый взгляд. Овации заглушили последние переливы лютни, монеты зазвенели чаще.              — Спасибо, дамы и господа! — поклонился Лютик, забрал потяжелевшую шляпу. — Продолжим завтра!              К столу он подошёл зажато, поставил лютню на стул, заработок держал в руках.              — Теперь ты всё знаешь, Геральт. Тебе решать, что делать.              Геральт обвёл расшумевшуюся публику взглядом, посмотрел на барда.              — Нам есть, где поговорить?              — Задний двор или моя комната наверху. Комната маленькая, и вряд ли ты захочешь на мою территорию, но на улице дождь.              — Комната устроит, — отрезал ведьмак, поднимаясь. Оттягивая разговор, сходил в уборную, взял у кабатчика флягу пива. Увидев последнюю, Лютик немного повеселел. Провёл по узкой скрипучей лестнице в мансарду, из четырёх дверей выбрал дальнюю правую, зажёг три свечи в подсвечнике.              Комнатка действительно была маленькой, но вопреки предположениям, уютной и опрятной. Приличный шкаф с дверцами. Стол накрыт чистой скатертью, цветок в горшке. На застеленной цветастым гобеленом кровати могли при желании разместиться двое. То ли тут все помещения были такими, то ли барду оказывали особый почёт.              Лютик отнёс инструмент и деньги в шкаф, туда же повесил плащ. Геральт свой кинул на стул. Садиться было как-то не по обстоятельствам, так и стояли друг напротив друга.              — Я ждал услышать «Ведьмаку заплатите чеканной…» — нарушил молчание Геральт.              — Я больше не пою этой песни.              — Ты теперь Свиристель? Почему?              Лютик зябко повёл плечом, повесил голову, но потом внезапно оживился.              — Лютик — это банально, — он театральным жестом раскинул руки и пошёл к столу, чтобы разлить пиво. — Псевдоним уже исчерпал себя, и я решил переосмыслить себя, пересмотреть репертуар, попробовать другие жанры, явить миру новую улучшенную звезду. Свиристель — подходящее имя. Красивая птица с завораживающим пением. Ты почувствовал разницу в моём исполнении?              — А на самом деле, Лютик? — не повёлся ведьмак. Приблизился к нему, помог подержать тяжёлую флягу над кружками. Не спускал с лица требовательных глаз.              Поэт вздохнул. Взял наполненную кружку, почесал лохматый висок.              — Так на самом деле и было. Только немного другими словами… Когда ты меня прогнал, я очень долго катился вниз. И в буквальном смысле с горы и метафорически. Моя самооценка упала, я потерял смысл жить, творить, мне казалось, я всё делаю плохо, всё разрушаю, твои слова постоянно звучали у меня в ушах.              — Прости, я не хотел…              — Чтобы выкарабкаться, я придумал стать другим человеком. Обозлился, обвинил тебя во всех моих бедах. Ненависть давала мне сил жить, творить, петь.              — Твоё мастерство заметно возросло, — сдавленно признал Геральт. Пиво так и грелось в руках.              — Спасибо, Геральт, — печально улыбнулся Лютик. — Я стал успешным и популярным. Но сердце своё так и не склеил. Оно ноет и не даёт покоя.              Геральт отставил кружку — пить расхотелось, и она мешалась, раздражая. То, что он собирался спросить, нуждалось в максимальном сосредоточении, иначе нервы сдавали и смелость подводила.              — Так то, что болтают в сплетнях, правда? Ты влюблён в меня? Как мужчина?              Лютик помрачнел. Сбежал к кровати, там осушил кружку и вытер рот рукавом. Молчал.              — Да или нет? — повторил Геральт. Подошёл к нему, вынул кружку из пальцев, бросил на тюфяк. Взял за плечи. — Скажи, мне надо знать.              Он ожидал ответных вопросов, увёрток, юления, смеха. Просчитался. Лютик даже не вздохнул, не дёрнулся. Поставил на него злые глаза, шевельнул желваками.              — Влюблён. Люблю. С Доль Блатанны. И не буду оправдываться за это.              Геральт убрал руки, повернулся спиной, потёр подбородок и губы. Развернулся обратно. Лютик стоял всё в той же вызывающей позе.              Ведьмак виновато повёл рукой. Хотел погладить по плечу, но в итоге беспомощно опустил.              — Лютик, знаешь… Когда Ламберт сказал про обиженного мной барда, я сразу подумал на тебя. Вспомнил ссору в горах, свои желчные слова. Но когда он сказал про влюблённость и отношения, сбил меня с толку. Неизвестный Свиристель мог питать порочные чувства — это всё объясняло, но ты?.. Я не замечал. И… по правде говоря… оказался расстроен.              Лютик распахнул глаза, раскрыл рот. Геральт выставил руку, предупреждая вопрос.              — Дай всё сказать. Узнав о другом барде, я понял, что расстроен. Всего на миг без задней мысли представил нас вместе, собираясь испытать омерзение, а испытал… волнение. Сидел на кровати, вспоминал наши путешествия и осознавал, какой был дурак. Ты был мне другом, а я поступал недостойно. Только сейчас я оценил твою дружбу.              — Лучше сейчас, чем никогда, — сказал Лютик, не спеша, однако, ликовать. — Что тебя изменило? Что случилось за эти годы? Ты с порога какой-то замученный.              Геральт опустился на кровать.              — Всего не описать. Война, падение Цинтры. Битва на Содденском холме. Кажется, Йен там погибла. Но я нашёл Цири.              — Ребёнка-неожиданность, цинтрийскую княжну?              — Да. И с ней вернулся в Каэр Морхен, а там убил Эскеля… ведьмака, который был мне практически братом. Его отравил леший, он стал опасен, иного выхода не было.              — Сочувствую, — Лютик присел рядом.              Геральт в благодарность кивнул.              — Всё не так плохо, Лютик, — улыбнулся он. — Я лишь хотел сказать, что все эти трудности научили меня ценить близких людей, помощь, поддержку. Цири дала понять, что быть с кем-то не так уж ужасно. Я теперь по-другому смотрю на многие вещи.              — И на мою влюблённость? — спросил Лютик без особой надежды. Ведьмак взял его за руку.              — Про влюблённость не знаю. Но я хочу исправить ошибку, совершённую в горах. Хочу вернуть нашу дружбу. Наши… отношения. Пока ты пел, я вспоминал. Как ты купал меня в Цинтре, как утешал после потери Борха. Что говорил. И что я сам говорил, что чувствовал, когда ты умирал после нападения джинна или когда эльфы собирались нас убить…              — И что же ты чувствовал, Геральт? — вот теперь в Лютике прорезалась надежда. Он приблизил своё лицо к его лицу.              — Ты мне не небезразличен, Лютик, — с усилием, сквозь липкий ком выговорил Геральт, перебирая его пальцы. — Я рад, что сегодня мне встретился ты, и я бы хотел, чтобы мы больше не разлучались.              — Если ты говоришь искренне… — лицо барда ещё немного приблизилось.              — Искренне, — Геральт заворожённо смотрел в серые глаза, видя одни лишь их, ощущал на губах тёплое дыхание. Ему нравилось. — Я не знаю насчёт мужской любви, но…              — Тебе не надо знать, — шепнул Лютик, — просто попробуй…              Губы встретились, прижались, раскрылись, слились. Коротко, разведывая. Глубже, прихватывая. С языком. Тихо, без звуков, без стонов. Руки переместились на плечи, на шею, на подбородок. Робко и всё смелее пошли гулять по телу. Лютик вёл. Геральт не отставал, в животе, в паху разгорелся жар, сжалась пружина.              Они, не сговариваясь, ведомые инстинктами, упали на тюфяк, расстёгивая пуговицы, развязывая шнурки. Упала на пол пивная кружка, сброшенная чьей-то ногой, покатилась. Шаткие доски кровати скрипели. На пол летели кафтаны, рубахи, сапоги. В ладонь Геральту легла тёплая твёрдая плоть. Вокруг своего члена сжался кулак. Сладко, сладко подаваться в него.              — Геральт?              — Мм?              — Тебе нравится?              — Помолчи. Пойдёшь со мной в Каэр Морхен? Утром Трисс откроет портал.              — Пойду.              — Как же твоя публика?              — Разве в Каэр Морхене нет никого?              — Есть.              — Буду петь для них.              Геральт был согласен, хоть не думал, что музыку многие любят.              — Лютик… Мне грозит много опасностей. Придётся много сражаться.              — Я буду рядом. Я помогу.              Свечки одна за другой, шипя, погасли. Комната погрузилась во тьму. За стенкой кто-то сморкался. У них скрипела кровать, слышались стоны, чмоки, охи. Пахло кисло и душно, из тюфяка вылезала, колола солома…              Геральта разбудил стук в дверь. Настойчивый, громкий. Под боком кто-то возился, нога свисала с кровати.              Солнце било в глаза. Утро. День.              Геральт мгновенно всё вспомнил, вскочил.              — Лютик! Лютик! Мы проспали! Вставай!              Он кинулся к двери, в которую колотили, но вдруг увидел, что без порток. Метнулся обратно, схватил из кучи трусы.              — Иду! Иду!              Лютик потягивался и сонно тёр глаза. В дверь колотили.              — Да чёрт вас побери! — заорал Геральт, влезая в штаны и хватаясь за кинжал. Распахнул дверь, готовый отражать атаку. За ней стояли и сразу просунули рыжие головы внутрь Ламберт и Трисс, охватили взглядом живописную картину — полуголый ведьмак, гора одежды у кровати, а на ней обнажённый, заспанный парень.       — Привет! — зевнул Лютик и помахал рукой, натянул одеяло на причинное место.              — А мы ждали тебя у портала, — упрекнула Геральта чародейка, — беспокоились, отправились спасать…              — Хм, — ответил ведьмак.              Ламберт ухмыльнулся.              — Похоже, Белый Волк, ты нашёл своего Свиристеля. И слухи о пламенных отношениях были верны. Вместо убийства тебя он вон что…              — Нашёл! — ответил за него бард, выскальзывая из постели, закутавшись в одеяло. Встал рядом с Геральтом. — Только я больше не мстительный Свиристель, я старый добрый Лютик. Геральт меня расколдовал.              — Проведя с тобой ночь? — насмешливо прищурился Ламберт.              — Ага, — сказал Лютик и, обняв Геральта, поцеловал его. После повернулся к Трисс: — Так мы идём домой, в Каэр Морхен? Кто желает послушать баллад? «Ведьмаку заплатите…» — затянул он.              Геральт был слишком счастлив, чтобы его затыкать. Если только поцелуем.