Не обещай

— Кэйа. Из только-только ухваченного состояния полудрёмы выводит тихий скрип двери, вслед за которым в проеме появляется и виновник, пытающийся углядеть в темноте чужой комнаты что-то. Окликнутый привстает на локтях, сначала не до конца осознавая, кто стоит у дверей. Но как только сонный взор различают силуэт ночного гостя, а следом и ярко-красную макушку, Кэйа шикает, ладонью взмахивая в воздух, чтобы тот скорее прикрыл дверь: — Да зайди ты. Проскользнув тихой тенью в комнату, Дилюк тихо хихикает на его ворчание. Держит путь к кровати, опуская небольшой светильник, от которого Кэйа жмурит глаза, на прикроватную тумбу. — Я думал, ты зайдёшь ко мне сам, — с легким упреком подмечает Дилюк. — Младших горничных оставили на дежурство, ты сам видел, что они расхаживали до полуночи. Меня бы заметили, поэтому я решил, что на сегодня это лучше отложить, — Кэйа говорит тихо, мягким, извиняющимся тоном, хоть второй и не выглядит особо обиженным. На улице довольно стремительно холодало. К вечеру это ощущалось даже в доме, в котором топят с завидной частотой. Рубашка на чужом теле тонкая, такая, которая точно не спасёт от суровой зимы, если та все же решит заглянуть на земли Архонта ветров. — Я могу остаться? Ответом служат руки, тянущие к себе ещё до того, как он успевает закончить непосредственно и сам вопрос. — Будто ты не знаешь ответ. Кэйа накрывает одеялом и второе тело, пока Дилюк знакомым жестом закидывает на него ногу, прильнув к тёплому боку. Лучше бы Кэйа действительно сам сходил к брату, тем более, тот ведь попросил его перед этим. Будить младшего Рагнвиндра раньше положенного времени сложно, а вставать-то придётся, чтобы не оказаться застуканными. Ведь не пристало уже довольно взрослым юношам ютиться в одной комнате, а в кровати и подавно. Смуглые пальцы вплетаются в распущенные волосы, сонно перебирая те. А Дилюку тем времен не до сна. Он вырисовывает незамысловатые узоры на чужой мерно вздымающейся груди, прокручивая в голове не одну мысль. Чего-то конкретного, о котором он хочет поговорить нет, да и время, которое он выбрал для незатейливых разговор, определенно не то. Но почесать языком неймется. — Ты щекочешься, — Кэйа несильно поводит плечами, ощущая, как тёплые губы тычутся ему в шею. Несколько локонов падают вперёд вслед за ним, но Дилюк даже не пытается их завести обратно, вместо этого только вздёргивая голову чуть вверх, чтобы видеть чужое лицо. — Я волнуюсь перед завтрашним мероприятием, — честно признаётся, но от еле слышного смешка, сорвавшегося с губ напротив, ложится обратно, лениво закатывая глаза, — не смейся, просто, вдруг, я скажу что-то не так? — Ты сильно беспокоишься об этом, все уже запланировано. На любой вопрос у тебя заготовлен ответ. Да и если появятся какие-то индивидуумы со своими неуместными допросами, ты всегда можешь обратиться к своему обожаемому братцу. Но я не думаю, что тебе доставит сложности извернуться от ответа, так что даже тут, я тебе не нужен. Последняя фраза очевидная провокация, на которую Дилюк безотказно ведётся, в недовольство щипая его за плечо. — Вот так всегда, так хорошо начинаешь, а под конец все гробишь, дурак такой. — Эй, не обзывайся, вообще-то… — и замолкает, засматриваясь на ласковую улыбку на чужих губах. — Такой нелепый, — Дилюк фыркает насмешливо, подаваясь чуть вперёд, мягко поглаживая большим пальцем его щеку. Разглядеть того хорошо не удаётся, но сонный взгляд и ответную улыбку можно было бы предсказать даже с закрытыми глазами. Дыхание на губах тёплое. Касания к лицу такие приятные и умиротворяющие, что Кэйа бы, наверное, уснул, если не учесть одну деталь. А именно — Дилюка, уже в следующую секунду решившего, что самое время для поцелуев. Прикосновение мягкое и поверхностное настолько, что Кэйа не решает сначала должным даже отвечать на него. Но нижнюю губу предупреждающе прикусывают, и поцелуй все же углубляется уже с совместной инициативой. Распущенные волосы мешаются, цепляются неприятно руками, и они возятся на кровати, пытаясь исправить это без прерывания основного процесса. Так по-детски и забавно, что самим становится смешно. — Ну все-все, искуситель мой, хватит с нас, — шепчет чуть сбитым голосом Кэйа, когда решает отстраниться, но кое-кто не разделяет его взглядов, — тебе вставать рано, не забывай, — напоминает, впрочем, не особо мешая губам, усердно покрывающим его лицо поцелуями. — Я встану, — убежденно заявляет Дилюк, даже чуть отстраняясь, чтобы продемонстрировать уверенность на этот счёт, однако тут же отводит взгляд, сводя брови смущенно от снисходительности, блещущей в чужой улыбке. Кто бы вообще смог удержаться от такой очаровательной картины? Уж точно не Кэйа. Дилюк, который всегда пытается быть серьёзным и сдержанным на людях, — да и неудивительно, получить подобное ему звание в столь молодом возрасте не каждому удастся, а забывать, что за коим следует и немало обязанностей, вынуждающих быть таковым, тоже нельзя, — показывает ему своё смущение, игривость, даже в некоторых случаях дерзость — и это будоражит до покалываний в пальцах. — У тебя завтра сложный день, совёнок, — ласково шепчет, однако, не смотря на голос разума, намекающий, что по-хорошему прекратить бы им сейчас, пока они не успели заиграться, он обратно притягивает его к себе, чтобы втянуть в недолгий ленивый поцелуй, мягко поглаживая его свободной рукой по боку. Очевидно по оживлённой реакции, это нравится Дилюку намного больше, чем то, что следовала до. А от ладони, улёгшейся на талию, он лишь больше раззадоривается, припадая настойчиво к губам Кэйи, когда тот было хотел отстраниться. — Я… поговорил с отцом, — со сверкающим взглядом извещает Дилюк, прерываясь от мысли из-за тяжелого дыхания и большим пальцем поддевая ткань тёмной повязки Кэйи — видимо, забыл снять до сна, — ты сможешь присутствовать рядом со мной до конца всего вечера. Право на высказывания от лица семьи тоже выдано. И заканчивать церемонию мы тоже будем вместе. Кэйа благодарен, правда, но голос звучит устало, словно это лишь обязует, — Люк, тебе не стоило. — Ты не рад? И это слышится так озадаченно, что в груди начинает зарождаться чувство вины за необдуманность слов. К осуждающим и вопросительным взглядам ему не привыкать. А вот смотреть на многозначительно опустившиеся брови Дилюка не хочется. — Рад, конечно. Просто тебе не стоило так заморачиваться, я вполне мог быть с тобой рядом и без этих официальностей, — исправляется спешно, натягивая на лицо улыбку и шуточно бодаясь носом в щеку. — Это не серьезно и совсем не то, ты знаешь, в любой момент меня могут уволочь, — руки уже порядок устали от одной позиции, и, под недоверчивый взгляд Кэйи, Дилюк перекидывает ногу через тело под собой, усаживаясь на нем сверху и игриво прикусывая губу, когда чужие ладони почти мгновенно ложатся на бёдра, а снизу слышится тщательно скрываемый неровный выдох. — Но я никуда не исчезну и буду тебя ждать, — окликается лишь несколько секунд спустя, когда взгляд все же удаётся поднять на чужое лицо. — Ты такой настойчивый сегодня, — во всех возможных смыслах этого слова. — А ты сегодня по особенному противишься, мне даже начинает казаться, что ты не рад видеть меня, — и в отличии от предыдущего довода, этот определённо является попыткой воззвать Кэйю в более оживленную реакцию, распалить его, — я верно предполагаю? Ладони на бёдрах сжимаются красноречиво, темные брови хмурятся, но Дилюк все так же продолжает строить невинность, словно действительно не понимает, что в сказанном им не так. — Мне казалось, мы оба успели соскучиться за время порознь, да и… — Пытаешься заставить меня убедить тебя в обратном? И лукавую улыбку, расцветшую на этих припухших губах так и хочется сорвать. — Именно, Кэйа, — шепчет одними губами, простодушными жестом заправляя спавшую прядь волос за ухо. — Какой же ты упрямый. — Кто бы говорил. — Точно не ты, капризный ребёнок. — Привык получать своё, и… — он склоняется ниже, пуская озорной смешок, — я старше, сам ты ребёнок. — Это не мешает тебе отставить разумность в сторону, когда ты сильно хочешь чего-то, — колко улыбается в ответ, ощущая на губах чужое тёплое дыхание — игра, в которой проигравший тот, кто не сумеет сдержаться перед соблазном. — Не смей упрекать меня, мы давно не виделись. Однако почему ты такой черствый сегодня, я не понимаю, — мягко приглаживая его по щеке, подмечает, опустив задумчивый взгляд на манящие губы, — ты же знаешь, что ты можешь поделиться со мной, что я поддержу тебя и помогу найти выход. Тебя ведь беспокоит что-то? И чужие губы снова размыкаются. Нет. Нет. Мягкий голос не слышится наяву. Он своими корнями словно впивается в голову, тяжелым молотком отбивая по вискам. — Обещаю. — Я всегда буду рядом. Уже заранее проигрышные слова. И в курсе этого лишь один человек в этой комнате. Ужасно эгоистично. — Просто устал за выездку, это не стоит волнений. Тяжесть оседает в легких, душит, плотно сковывая шею. — Я всегда счастлив видеть тебя. Но как же хочется верить в сказанные слова. — Так молод, а уже столь быстро устаёшь? Я ожидал большего, — Дилюк выгибает одну бровь, поднимая пытливый взгляд. И откуда в нем только успела взяться эта пролазничество? — значит, ложимся спать? — Ты неугомонен, я говорил? — щуря глаза, вторит ему Кэйа, но тут же ему приходится напрячься, когда "неугомонный" сверху выразительно подвиливает бедрами, — нечестно играешь, — хрипловато шепчет, подаваясь чуть вперёд. — И ещё раз: кто бы говорил, мой дорогой спекулянт, — шепчет в ответ, ерзнув повторно чуть ниже чужого живота и с издевкой прикусив губу, стоит смуглым ладоням полезть по бёдрам вверх, сомкнуться крепко на талии. — Пришёл ко мне ночью, разбудил, залез под одеяло, а после и на меня, не давая спать ни себе, ни мне, да ещё и обзывается, вы смотрите на него, — с наигранным возмущением бурчит, и, пробежавшись языком по нижней губе, тянется вверх, влеча его к себе, утягивая в жаркий поцелуй. И подрагивающие ресницы напротив абсолютно точно стоят того проигрыша в этом небольшом споре. — Так ты пойдёшь со мной? — Только позови, Дилюк, и куда угодно. Они ещё несколько секунд смотрят глаза в глаза, выравнивая спертое дыхание. Губы их тянутся в довольной улыбке от растрепанного вида каждого. Впрочем, пока Кэйа не скидывает усевшегося сверху Дилюка на кровать, пытаясь прижать его к ней под общий тихий и осторожный, дабы не растревожить весь дом, хохот.