Белые ягоды, белый снег

      — И зачем им это?       Им — это обитателям лагеря полукровок. Это — омела. И Эндрю Миньярд смотрит на неё как на что-то среднее между дохлой крысой и протухшим мусором. То есть с привычным безразличием и толикой отвращения.       Нил смотрит на коробку с омелой в собственных руках с долей обречённости. С капелькой осознания предрешённости собственной судьбы, почти как герой древнегреческой трагедии. Почти как Пандора со своим ящиком. Откроешь и всё, и конец.       Коробку вручил Ники с такой торжественностью, словно это был лучший на свете рождественский подарок. Хотя, может, сам Ники так это и воспринимал. Потому что «давай поучаствуй в подготовке к празднику, может, хоть немного рождественского настроения почувствуешь», а ещё «и Эндрю с собой возьми, а то у него опять выражение лица как на похоронах».       На это Эндрю лишь холодно возразил:       — Я сын Аида, я буквально родился с таким выражением лица.       — Неправда, — Ники замотал головой, — у Аарона совершенно другое выражение.       — Он пошёл в мать, — пожал плечом Эндрю.       По какой-то непонятной причине это прозвучало как оскорбление. Впрочем, большинство слов Эндрю звучали как оскорбления. Своего рода талант.       По какой-то другой, не менее неясной причине, Эндрю всё же пошёл вместе с Нилом. Хотя до этого никто не мог заставить его втянуться в подготовку к празднику. В принципе заставлять Эндрю что-то делать — самый верный путь к мучительной смерти. Но у обитателей лагеря полукровок ближе к Рождеству отшибало последние остатки чувства самосохранения. Потому они пытались. Тщетно и временами болезненно.       Сейчас же Нил не очень понимал, почему получилось, но не спрашивал, чтобы не вспугнуть удачу. Помощи от Эндрю, правда, не было никакой. Только философские вопросы.       — Это традиция, — говорит Нил так, будто что-то понимает в рождественских традициях. — В Греции в конце Сатурналий парень брал веточку омелы, подходил к понравившейся девушке и целовал её.       — И никто не спрашивал, хочет ли этого девушка. Романтично.       — Может, девушка могла отбиться?       — Ноль баллов домику Гекаты, Джостен. У скандинавов вообще солнечного бога стрелой из омелы убили. Может, нам лучше такую традицию?       Нил лишь вздыхает. Веточка омелы кажется ему безобидной, но Эндрю может обратить в смертельное оружие и её.       У самого Нила в целом весьма смутные представления о рождественских традициях. Его личная рождественская традиция — пытаться не умереть. Он сын Гекаты. Его мать покровительствует беглецам и заблудившимся путникам. Возможно, поэтому большую часть жизни Нил бежит. От чудовищ, которые преследуют всех полукровок. От людей отца. Почему-то под Рождество кому-то из них почти удаётся догнать его.       Это страшно, больно. А ещё обидно. Почти по-детски. Когда у всех вокруг праздник, а ты лежишь в номере самого вшивого отеля, повторяя своё самое заветное желание: «Боги, только не сегодня, не дайте мне умереть сегодня». Умирать в Рождество всё ещё очень обидно.       Но смерть подходит близко-близко, ложится с Нилом в одну кровать, шепчет на ухо с волнением, словно ребёнок, бегущий за своим новогодним подарком: «А может, всё-таки…»       Но Нил озлобленно думает: «Не дождёшься. Никаких подарков тебе. Угли одни». И смерть улыбается, и смерть целует Нила в лоб перед сном, милостиво говорит: «Не сегодня».       Только в этом году всё иначе. Никаких чудовищ (кроме Эндрю и его компании). Зато снег, огромная ель, запах мороза и хвои. Праздничная суета. Около домика Гермеса опять взорвались фейерверки, и весь воздух от них будто искрит. Всё это такое сказочное, что страшно трогать руками. Вдруг разобьётся. Растает от тепла руки как снежинка. Скатится с пальцев слезой или кровью. С Нилом такое уже бывало.       И с этой нелепой коробкой омелы Нил чувствует себя… не по-настоящему. Будто всё не по-настоящему.       — Они ведь могли просто вырастить омелу, а не заставлять тебя её развешивать, — говорит Эндрю. — Так зачем?       — Ради настроя?       — Всё ещё ноль баллов, Джостен.       — Тогда…       — Просто возьми грёбаную омелу и подойди ко мне.       И Нил ставит коробку на снег, взяв из неё только одну веточку. Яркие зелёные листья, белые ядовитые ягоды. Любовь и смерть. Все традиции всех мифологий сходятся воедино, как тонкие веточки, собирающиеся в один стебель, который Нил держит в пальцах.       — Это «да»? — спрашивает Нил с лёгкой усмешкой.       — Если мне не понравится, я отобьюсь, — говорит Эндрю. И взгляд у него холодный.       Зато губы горячие. Горчащие сигаретным дымом. Из-за этой горечи Нил может поверить, что Сын Смерти правда целует его. Опаляет дыханием губы, зарывается в волосы ледяными пальцами. Эндрю правда целует его так крепко, что забытая омела выскальзывает из рук. И в белый снег падают белые ягоды.