Этика

Как давно Баки начал систематически подвергать свою жизнь опасности — он уже не помнил. И ладно бы опасность была реальная, ладно бы он мог умереть геройской смертью на передовой. Последние дцать, пожалуй, лет, он работал в тихом-мирном госпитале Нью-Йорка, поступив туда сразу после обучения с рекомендацией ректора. Прилежно работая, Баки обрастал новыми рекомендациями и, логично, делал карьеру. Не шёл по головам, конечно, но был вынужден оставлять позади своих коллег, почти друзей. Получал секретный доступ за секретным доступом. Дослужился, наконец, до Латающего-скотчем-всю-группу-Мстителей-и-Щит-заодно. Работа — хотя казалось бы! — выходила ненапряжная: на бойцов Щита был выделен широчайший арсенал врачей любого сорта, а Мстители очень удобно делились на две части — у первой была сколько нибудь повышенная регенерация, а вторая обладала мозгами и себя берегла. Впрочем, как уяснил Баки предельно быстро, в некоторых частных случаях эти две вещи взаимоисключают друг друга. Началом конца лучше всего считать не тот момент, когда его назначили главхирургом (не виноват ведь человек — работу согласно инструкции выполнял!), а тот, когда ему впервые привели тело с десятком пуль. Привели, а не привезли — на каталку Роджерс даже не смотрел. Зато смотрел на Баки. Пристально. Удаление пуль проходило без анестезии — куда уж там с его метаболизмом; потом Роджерс шутил, или не шутил, что сам Баки — его обезболивающее. Баки согласно протоколу улыбался, обещал подлатать до безупречного состояния, чуть-чуть корил за то, что Стив прибавляет ему работы. А прибавлял он порядочно — Баки это понял, когда ровно на следующий же день пришлось вытаскивать пули из новых отверстий. От старых остались обещающие скоро рассосаться розоватые швы, но это не было оправданием к тому, чтобы использовать себя как живой щит на миссии. Помимо работы, к которой Баки привык и выполнял почти машинально, Роджерс мастерски доставлял неудобства всем собой — взглядами, словами, даже звуками. На людях он, неважно по каким причинам, вёл себя приемлемо, но стоило его сопровождающим, или медсоставу, или другим больным отвернуться — он уже по-другому смотрит на Баки, щурится. Долгое время Баки уверял себя, что ему кажется — потом сдался, привык. Привык ко всему — к безрассудной самоуверенности, к наивному доверию, к роскошно бесполезным ежедневным самопожертвованиям. Роджерс так часто разменивал себя на всякую мелочь, так часто жертвовал собой и чуть не до смерти, что Баки даже задался вопросом, а помнит ли он о себе, хочет ли он чего-нибудь, или, оставшись наедине, отключается, сродни бытовому прибору. А потом поймал очередной его взгляд, предназначенный только ему, Баки, — и понял, что да, что-то он таки хочет. Детали неизвестны, но что-то с Баки и что-то нехорошее. С тех пор Баки взращивал у себя в голове легальные и не очень планы побега — и ни один из них не мог быть претворен в жизнь по разным причинам. Переложить работу было решительно не на кого, и он уповал только на свою стойкость: мужески выдерживал прямые взгляды, сохранял нейтралитет, не переходил за обозначенные уставом границы. Вёл себя героически. Стив (сам просил так его называть) несколько расстраивался, когда Баки открыто его избегал и отмалчивался, так что когда на горизонте появилась новая восходящая врачебная звезда, идущая с Баки нога в ногу, у него не хватило духу передать Стива ей — чтобы не разбить установившееся между ними доверие. И он продолжал испытывать и тренировать свое терпение, от которого уже оставались жалкие крохи. Так что когда Роджерс выкинул новую шутку — завалился в кабинет с коробкой конфет и вином — Баки не удивился. Только вздохнул устало и не смог оторвать от вина глаз. Баки посмотрел ему в лицо — долго, изучающе. Предугадывая намерения. Потому что принимать подарки в любой форме категорически нельзя, и Роджерс — не дурак, знает это. Значит, использует как отвлекающий маневр. Роджерс не смутился (все-таки дурак) и уверенно подошёл, хлопнул свою неловкую взятку на стол, Баки перед носом. — Должен поблагодарить вас, доктор, за усердный труд, — сразу признался Стив на одном дыхании. Баки поднял взгляд. Медленно поднялся сам, чтобы быть на одном уровне. — Я бы с радостью отблагодарился вином, но рабочая смена длится ещё шесть неблагодарных часов. Стив улыбнулся на это, но как-то неискренне, только формально. Баки мысленно сделал пометку передарить конфеты младшему медицинскому составу. Вино можно спрятать в шкаф. Размышляя, вышел из-за стола, подошёл ближе. Вежливо поинтересовался — что-то ещё? Стив помолчал, помялся с ноги на ногу. — Завтра уезжаю. Говорят — надолго, — неуверенно сообщил он и поднял взгляд, снизу-вверх, на Баки. — Командировка? — участливо спросил он. Как никак, снова пули, снова работа. — Только для меня, — опять неуверенно добавил Роджерс. Недоговаривал — сразу заметно. — Никого из медицинского состава не берут, будем справляться своими силами вплоть до возвращения. Баки задумчиво потёр переносицу. Глупо — врачей берегут, врачами дорожат, а первая и самая надёжная линия обороны государства и даже мира сама вон справляется. Своими силами. — Мне что-то сделать? Бумаги, или может собрать комплект первой помощи? — спросил он скорее для порядка, чтобы поддержать разговор. На глупый вопрос — глупый ответ: — Да, было бы неплохо. Что — да, что — неплохо, оставалось недосказанным, и даже не имеющимся ввиду. Они уставились друг на друга, потому что кончились все фразы, кончились идеи. Завтра командировка, завтра — рубеж, можно и не говорить, но молчать тоже нужно о чем-то. О чем молчал Роджерс — Баки заметил. По изменившемуся опять взгляду. Кое-как сдержал вздох, запретил себе отводить глаза, куда-то отходить вообще. Показывать, что заметил, что, хуже того, понял. Только дёрнул губами, почти что дрогнул, — и это не ускользнуло от Стива, осталось замеченным и с неопределённой точностью интерпретированным. От диковатого, сосредоточенно горячечного взгляда на свое лицо Баки снова бросило в жар. Его организм совершил фатальную ошибку и без него самого. Если смотреть со стороны — то Баки молча, ничем не выражая свои мысли, покраснел. Просто взял и залился глупым румянцем — как будто дыхание задержал. А Роджерс, благословенны будут его мозги или что угодно, заменяющее их, опять понял все по-своему и увидел в красном зелёный себе свет. Шагнул широко, за один раз, торопясь, покрывая всё между ними расстояние, и поцеловал, мягко перехватив руки Баки. То ли чтобы не дать ему себя оттолкнуть, то ли чтобы просто куда-то деть свои — но стратегия сработала, он попал загрубевшими, но мягкими и нежными по намерению пальцами Баки по запястьям — прямо в его слабое место. Баки оторопел. Первая мысль — его пациент! , вторая, третья, все последующие — мягкие губы, ласковые руки. Перед глазами встал преданный взгляд Стива — таким он смотрит, чтобы разжалобить и склонить на свою сторону. Баки, разжалобенный и склонённый, не нашёл в себе сил отпрянуть, дёрнуть руки, строго нахмуриться — ну, ведь командировка! Вместо этого он, чувствуя, как грудью упирается в невидимый барьер, наперекор всему ответил на поцелуй — и сразу пожалел. Роджерс блаженно, но крайне тихо вздохнул, и с готовностью прижался ближе. Рассуждать времени не было — сказал себе Баки и провернул свои руки, чтобы тоже взять Стива за предплечья. Так он вернул себе немного контроля — и потянул Роджерса за собой, назад, маленькими шагами, чтобы не отрываться от главного. Роджерс пошёл с умилительной готовностью, не взбрыкиваясь и не задавая вопросов. Баки, умоляя деву Марию не посылать ему неровностей паркета на пути, осторожно довёл Стива до подоконника, наугад влез на него и втянул Роджерса себе между ног. Девятнадцатый этаж, тонированные кроме самой верхушки стекла — совесть Баки была спокойна и тоже не задавала никаких вопросов. Даже помыслить о том, чтобы вопрос задать, было невозможно — губы у Стива мягкие, суховатые, и руки такие же — заботливые и вездесущие. Уже оказавшиеся у Баки под халатом. Он бы возразил, но ладони были большие и тёплые, вразрез постоянно холодным рукам Баки, и рот у него, к тому же, был уже занят. «Горе побежденным», подумал он и полностью отдался ощущениям. Ощущения были везде, накрыли с головой — тёплые руки у себя на спине, крепкое тело между ног, целый рот, согласный на то, чтобы его изучали опытным путём. Не было ни одной лишней секунды на раздумия, нужно было действовать — и Баки действовал, уже не помня, почему сначала не хотел. Сосредоточенно вылизывал Стиву рот и шарил руками по его плечам, ощупывая их сквозь ткань. Профдеформация, наверное, но чувствовать рельеф мышц через футболку — блаженно, и он не отказывал себе в своём маленьком счастье. Потом послышались шаги в коридоре, отдаленный разговор врачей, и голова встала на место с громким щелчком — он тут сидит в своём кабинете, посреди высококвалифицированной больницы, и лобызает своего пациента на подоконнике. Не кошерно. Он оторвался от Стива, точнее — оторвал его от себя, откинувшись назад на расстояние вытянутых рук. Нахмурился, смотря за Стива, в стену, чтобы не грузить себя виной за непонимающее выражение его лица. Стив, вопреки любому здравому инстинкту, не обернулся посмотреть на то, на что уставился Баки, а начал разглядывать его лицо. Не смог оторвать взгляд, подумал Баки, чтобы себя похвалить, и сказал, ощущая смутную надежду на то, что ещё можно вернуть всё назад логикой и рациональностью. — Нужно запереть дверь, — констатировал он, совершая сотую ошибку за день — переведя взгляд на Роджерса. Трогательно доверчивое лицо с подёрнутыми пеленой блаженства глазами. Баки не удержался и добавил, извиняясь, — но если я сейчас встану, то успею начать думать. Стив кивнул, показывая, что ещё принимает сигналы с Земли и понимает смысл услышанной речи. Задумался, ровно на секунду, потом подошёл опять вплотную и до того, как Баки успел на это обидеться, потащил его на себя и вверх. Баки, не дурак, сразу схватился за плечи и крепко обхватил ногами талию. Не лучшее время, чтобы упасть и разбить голову об угол стола. Роджерс, не знающий в своей уверенности границ, подкинул его, перехватил удобнее, надо же, за задницу, и куда-то пошёл. В смысле не куда-то — к двери, очевидно. Баки хотел съязвить на тему того, что Стив, не думая сам, поощряет и недумание Баки, но наткнулся на его рот и снова обо всём забыл. Стив, благословен его мозгосодержащий продукт, добрёл до двери наощупь, не наткнувшись ни на что и, как следствие, не опрокинув Баки. И, что важно, не отрывая Баки от его занятия и активно в нём участвуя. Баки даже не задумывался, почему Стив так быстро запомнил интерьер кабинета, что уже вслепую ходит по нему спиной вперёд. Впрочем, дойдя до закрытой двери, он наугад перевернулся, и Баки упёрся в неё спиной. Нашарил рукой ручку, провернул ключ и почувствовал облегчение. Потом, вспомнив об этике — не врачебной, правда, а так, спросил: — Неси на подоконник, пока руки не устали. И хотел вернуться к целованию, уверенный в том, что он прав, но Роджерс опередил: — Не устанут, — и не двинулся с места. Баки хотел возмутиться, но опять был отвлечён всё тем же маневром со ртом Стива. А потом подумал — и правда, какого чёрта, его за такие выходки могут уволить. Горит сарай, гори и хата — он возьмёт всё, что ему предложат. И остался сидеть на руках. Была бы возможность — демонстративно уселся бы поудобнее, гордясь перед самим собой. Прижался, как холодный голодный пёс, к груди Стива, руками обхватил покрепче, и понял, что это, вообще-то, хорошая идея. Взять его на руки-то. Приятно. Нужно будет поблагодарить за такую внезапную вспышку сообразительности. Благодарить нечем, так что появилась средней степени гениальности идея — встать на колени. Потом подумал — это ведь с рук слезать. Отказался. Инстинктивно, чтобы ничего не отобрали, крепче вцепился в плечи — Стив издал невнятный болезненный звук. Впервые за всё время, сколько Баки его ведёт как пациента. Баки, испуганный таким невероятным явлением, машинально отпустил, и был готов извиниться — но, да что ж за день такой, ему опять не дали. Опять отвлекли, уже даже не смешно. Впрочем, его вина в этом тоже есть — нельзя же так легко отвлекаться. С другой стороны, он в ситуации жертва — не будет же он правда держаться под напором тёплой груди, и приятных мягких губ, и ещё крепких рук у себя под задницей. Тут не стыдно и сдаться на милость победителю. Он это сделал — открыл рот, лизнул сам, пошёл доказывать своё врачебное положение (он, как хирург — полубог, знающий всё о человеческом теле). Потом Стив, уперев его спиной в стену, освободил себе таким маневром руки, тёплые руки, вновь оказавшиеся где угодно на теле Баки, но не на приличном месте. На контрасте с вечно холодным телом чужие руки почти что пекли, как батарея, но пекли приятно, не вызывая сомнений, что сейчас они находятся на месте. Баки, отдаваясь приятным ощущениям, почти упустил один момент — и теперь отодрать от себя Стива, чтобы это сказать, оказалось почти невозможным. Вцепился, как клещ. Здоровый такой кровососущий клещ, тем не менее по какому-то ужасному божьему замыслу — симпатичный и почти милый в своей наивности. И, что не маловажно, джентльмен — почувствовав в какой-то момент брыкания Баки, понял, отстал, почувствовав ослабшую хватку у себя на талии — опустил на землю. Аккуратно опустил, медленно, но Баки всё равно как будто в ледяную воду ухнули и приложили при этом по голове. Он, опять стараясь не смотреть в глаза, бочком отошёл, зажатый между Стивом и стеной, почти синонимами, и на негнущихся ногах подковылял к столу. Кровь из головы уже отошла вся вниз, это точно. Рассеянно нашарив в кармане халата крохотный ключик, вставил его в нижний ящик стола, почти не промазав, провернул и выдвинул на свет. Ящик, конечно, с двойным дном — в Щите же работают, обязательное условие. Открыв дно уже другим ключом, пошарил среди бумаг, нащупал нужное и вытащил полный джентельменский набор — смазка, презервативы, своё самообладание. Стив, поняв, что его не выпроводить собрались, беззвучно подошёл, поражённый таким на рабочем месте уважаемого доктора. Как будто только он один может в голове создавать планы глупых решений. — Оправдываться не собираюсь, — предупредил Баки, захлебнувшись на последнем слове, не поверите, ртом Стива. Он ему отомстит за такое — как день ясно, отомстит. И за то, что тот как-то понял про запястья Баки, тоже отомстит — он набрал много плохого у Мстителей. Стив, словно рождённый заранее во всем уверенным, опять перехватил Баки руки, и опять прошёлся пальцами по тонкой коже над венами, только теперь дополнительно оставив там большие пальцы, чтобы тихонько гладить. Баки повторно задохнулся, уже в поцелуй, и понял, что его совершенно полностью склонили на преступление. Не когда поцеловали, не когда взяли на руки, а теперь, когда раскрыли секрет и воспользовались этим. Баки никогда не был против того, чтобы его секретами так умело пользовались. Догладив до какого-то им самим обозначенного конца, он скользнул по рукам вверх, потом по бокам вниз, к штанам. Скользнул под халат, нащупал резинку униформы и потащил вниз. Не сильно, совсем чуть-чуть, зато сразу же обхватил руками задницу. Тёплыми руками. В чём его секрет? Баки, как только хватка на нём стала более крепкой, намёк понял и с готовностью запрыгнул обратно туда, где он и должен быть. На Стива. Поражённый слаженностью их работы, наощупь нашёл свою смазку, наощупь положил себе в карман — потому что отвернуться сейчас, перестать вылизывать чужой рот, смерти подобно. А ему дали возможность ни о чём больше не думать. Стив, благородно взявший на себя ответственность организатора, прочувствовал и понял действия Баки и осторожно вернулся обратно к стене. Потому что и правда, сколько можно ждать — Баки скоро растечётся в лужу. Невероятным образом связанный с ним ментально Стив всё понял и одну руку вытащил совершенно. Баки от таких внезапных манёвров качнулся, испугался, но удержался. Рука полезла к нему в карман, нащупав его, правда, раза с третьего, и Баки понял, решил помочь — достал смазку сам, двумя пальцами открутил крышку. Крышку забрал Стив. Баки вслепую выдавил ему холодного лубриканта на два пальца, потом, сам не понимая как, забрал крышку и вернул всё в целом виде обратно в карман. Стив, страшно пытаться измерить какой сильный, всё так же легко вернул руку вниз, на место, и Баки пожалел только об одном — от смазки пальцы стали холодные. Но (где научился?) умелые, знающие цель, не напирающие, дающие привыкнуть и освоиться с новой мыслью. Мыслью о том, что Капитан Америка только что вставил в тебя свои тёплые-холодные огромные пальцы, пока одной рукой держит на весу. Поистине удивительная мысль. Баки, с трудом вспоминая, как это делается, расслабился, взывая к помощи мышечной памяти, и отвлёкся на что-то безобидное — на рот, допустим. Большой мокрый рот, который за последние десять минут стал занимать заметно много пространства в жизни Баки, хотя оспаривать это он не собирался. Только отвечал, пусть не профессионально, но воодушевлённо, интуитивно разбираясь, что облизнуть, а почему только провести губами. Потом, впрочем, делал всё ещё и наоборот — на всякий случай, чтобы не расслаблялся. Самостоятельно определив, когда растягивания стало достаточно, Баки потянулся к ремню стивовых джинс. Потянулся боязливо, не зная, удастся ли сохранить равновесие в такой позе и достаточную ли точку опоры представляют собой два пальца в нём, но чем дальше — тем увереннее. Наверное, слизал уверенность со Стива, иначе это не объяснишь. Кое-как, держа руки под собой, разобрался с ремнём, до ширинки с пуговицей не дотянулся, но Роджерс догадался сам, невероятным образом несколькими пальцами одной руки расстегнул всё и приспустил бельё. Баки, скорее от желания что-нибудь потрогать, чем теперь от страха упасть, вернул ладони на плечи, прижался сам. Хотелось обнять полностью, но внутренний голос подсказывал, что без целования Баки не проживёт. — Можно? — спросил, выдохнул в губы Стив, теперь уже сам страдающий под напором Баки, который отказывался прекращать поцелуй дольше чем на секунду. Баки однозначно вернулся к своим новым обязанностям (важное ведь дело) вылизывания чужих губ и языка тоже, надеясь, что намёк понят и можно всё. Неизвестно как в деталях, но верно в целом трактуя действия Баки, Стив, что-то там делая одной рукой, вошёл, почти вскользнул, и Баки то ли засмеялся, то ли застыдился. И охнул от давно забытых ощущений, то ли из-за этого вернувшихся с двойной силой, то ли из-за того, что его держат на весу. Вот так вот легко держат на весу и трахают в своём же кабинете. Баки никогда не отличался большой правопорядочностью, но это даже для него — перебор. А у Стива, интересно, границы есть? И как далеко? Что-то очаровывающее было в самом факте того, что он не может двигаться и контролировать процесс, что всё уже решено за него и он может только хвататься за плечи и получать удовольствие. И не думать о том, как сильно ему прилетит за такие выходки и от начальства, и от совести. Потому что сегодня его день и потому что его держат на руках. Потому что в животе собирается жар, и ползёт дальше, по ногам, и в грудь тоже, и он уже забыл, что сильно хочет целоваться, и висит, обхватив чужую шею, вжавшись в чужую грудь, и дышит только через рот. Потому что ещё чуть-чуть — и он сгорит, даже не расплавится, а превратится в угли, и не дай бог кто-то помешает ему это сделать. На одежду, на халат, да хоть на самого себя. Он морально был готов к чему-нибудь такому, но упорно держал в голове, что поступил правильно и по совести, так что когда спустя два почти месяца Стив снова влетел к нему в кабинет, явственно подволакивая ногу, всё ещё в рваном и грязном костюме, пыльный, растрёпанный, уставший всем своим видом, кроме горящих глаз, Баки спокойно дописал строчку, так же невозмутимо поднял голову и уставился в глаза. Давно их не видел — не удержался. — Я отказываюсь с ней работать, — с порога обрубил Роджерс, демонстративно отставив ногу и выпрямившись. Как дикий суслик, ей-богу, старается казаться больше и страшнее. — Она переведена из государственной частной больницы, лечила всю верхушку страны. Терять такой кадр за лечением насморка мы не можем, а я уже давно не справляюсь с нагрузкой. — Я отказываюсь с ней работать, — повторил Стив тем же тоном и Баки понял, к какому глубокому «ничему» приведут его аргументы. — Ну отказывайся, мы тебя свяжем, — почти договорил Баки, как послышались испуганные голоса техников из коридора вперемешку с топотом десятка ног. Стив отступил от двери, захлопнул её и налёг спиной, и сразу как-то стал усталее, беспомощнее в своём отчаянии. Будто просто принял тот факт, что опять простой настырностью доказывать что-то. — Много пуль в ноге? — участливо спросил Баки, переменя тактику, но Стив вскинулся: — Ты не мой доктор. — Я твой друг. Сам виноват, теперь это твоя проблема. Что-то произошло в голове Стива, и он снова чуть-чуть расслабился, осел. — Четыре. Автоматчик у места посадки вертолёта. Почти смог его задеть. Помолчали. Баки повертел ручку, подумал, чем брать эту настырность, потом решил — а к чёрту всё, возьмёт приступом. Где не выходит осада — работает штурм. Он решительным движением хлопнул папкой, закрывая, и отложил её на край стола. Серьёзно и почти угрожающе проговорил, поднимая глаза от стола: — Значит так. Два условия: я не зову на ужин своих пациентов и тех, кто истекает кровью из-за автоматчиков. Если с первым я разобрался, то второе полностью на тебе. Так что ты или идёшь и получаешь качественную медицинскую помощь, или я приношу мисс Маршал извинения и очень неаккуратно достаю из тебя пули карандашом — пинцет я потерял. Чистая правда про пинцет. Не то что бы в больнице их дефицит, но, во-первых, он корит себя за неуклюжесть в обращении с инструментами, и, во-вторых, это хорошо работает как угроза. Стив, в равной степени удивлённый как продолжительностью речи, так и её содержанием, помедлил чуть-чуть, потом отступил от двери, которая тут же невротически резко распахнулась, впуская группку испуганных молодых техников. Дилетанты. Капитан Америка теряется постоянно. Они что-то громко бормотали, Баки не обращал внимания — уткнулся в стол, потом вспомнил, что только что сам убрал папку и достал новую, чтобы не выглядеть дураком. Показал, что разговор, по-крайней мере на людях, закончен — и это сработало, Стив, помешкавшись, пару раз растерянно взглянул в его сторону, что-то ответил на бесконечные одинаковые в своей сути вопросы, даже позволил взять себя под руку, и вышел, аккуратно притворив дверь. Баки со вздохом упёрся лбом в руку. Ну хорошо, он сделал глупость, потом ещё глупость, потом поправил всё глупостью. Но штурм-то удался, правда? У него на совести ничего больше не лежит. Только страшное ожидание — он знал, что придётся вести Стива на ужин, но не знал, что так вот сразу и с разбегу. Избавившись от части рабочей нагрузки, он самодурно взвалил на себя дополнительную. Мстители плохо на него влияют.