Наваждение

Хен Джин начинала всерьез подозревать, что сходит с ума. Или, выражаясь словами совершенно недипломатичной Ми Сон, «поехала крышей на почве…»… впрочем, неважно, на какой конкретно почве она «поехала крышей», важно то, что в последнее время она постоянно испытывала очень странное, очень навязчивое и очень тревожащее своей трудноуловимостью чувство… Чувство… ...наваждения. Да, пожалуй, «наваждение» - самое подходящее слово, которое не требует немедленного обращения к психиатру. Возможно, это от переработок. Или недосыпа. - Или от недо… - Замолчи немедленно! Ми Сон замолчала, что не помешало ей многозначительно смотреть, хихикать и шевелить бровями. Хен Джин отвернулась и начала наливать себе кофе. Слава богу, руки больше не дрожали – не как вчера, когда она расплескала половину, когда ее вдруг ни с того ни с сего накрыло, как волной – мягкой, но неотвратимой волной, вроде тех, на которых он так любил серфить в свои выходные… Он? Опять он? Она поставила на стол чашку с чуть большим усилием, чем требовалось, и, чертыхнувшись, пошла за тряпкой. Откуда? Откуда у нее это невесть откуда взявшееся, постоянно преследующее ее странное ощущение, странное знание – знание тяжести его тела на своем, знание шершавости его губ под своими – нет, не гладкости, а именно легкой шершавости из-за вон той трещинки на нижней губе слева (она специально потом посмотрела, и ее прямо обожгло); откуда она знала запах его волос, надтреснутость его шепота, спокойную уверенность его рук?.. Ладно, положим, с запахом волос все понятно – в конце концов, после той самой первой гомерической пьянки у него дома, при воспоминании о которой ей хотелось зажмуриться и тоненько-тоненько заскулить от стыда, она проснулась на его подушке, в его постели, рядом с ним. С руками, если подумать, тоже все более-менее ясно – в конце концов, нес же он ее на закорках после тех дурацких посиделок, где она, устав от бессмысленных деревенских сплетен, изображала пьяную. Но все остальное-то откуда, ведь она была на девяносто девять и девять десятых процента уверена, что в ту ночь между ними ничего не было. Во-первых, потому, что первым делом проверила, на месте ли лифчик. И штаны. Лифчик был на месте. Штаны и то, что под ними, - тоже. А во-вторых, потому что она ни мгновение не сомневалась: он бы ее и пальцем не тронул, засни она в его кровати даже абсолютно голой. Она сделала глоток кофе… Почему-то это вызывало у нее легкую досаду. Досаду?! …и поперхнулась. Ми Сон завела глаза к потолку. - Я просто подавилась! – вспыхнула Хен Джин. - Конечно-конечно, - кивнула Ми Сон. – На самом деле, до тех пор, пока это не влияет на работу, можешь сходить с ума в полное свое удовольствие. Но имей в виду: если так продлится еще какое-то время… - она вдруг замолчала и просияла такой улыбкой, что Хен Джин, знающая ее не первый год, внутренне подобралась. И не зря. – Знаю! – Ми Сон хлопнула в ладоши. – Я знаю, что подарю тебе на день рождения! Хен Джин не успела спросить, что, потому что в следующую секунду уже возмущенно визжала и кидалась подушкой в негодяйку-подругу. - Вибратор! Чтобы ты уже успокоилась наконец! Хотя, по мне, это будет просто перевод денег, потому что один уже вовсю крутится вокруг тебя! Даже два! И оба вибрируют со страшной силой! Разгром дома и нанесение тяжких телесных повреждений предотвратил звонок. Красная и лохматая, тяжело дыша от смеха и возмущения, Хен Джин распахнула дверь и первым порывом чуть было не захлопнула ее обратно. За дверью стоял Шеф Хон. Сзади раздался истерический хохот попятившейся в спальню Ми Сон. - Привет, Зубнушка. Ответного приветствия он не дождался. - Забыла, что сегодня субботник? Он протянул ей метлу. Вторую он держал в руках. Она посмотрела на него, потом на гладкий черенок в его протянутой руке, торчащий из кулака сантиметров на двадцать, и поняла, что сейчас закричит. Дверь захлопнулась с таким ударом, что Хон Ду Шик бы не удивился, отбрось его воздушной волной на проезжую часть. Он с недоумением посмотрел на метлу, потом на дверь, потом зачем-то оглядел себя. Пожал плечами и снова нажал на звонок. *** Хон Ду Шик полагал себя не слишком хорошим человеком, и у него имелись на то веские основания. Но он старался. И во многом преуспел, даже по собственной строгой оценке. А потом случилось то, что случилось, и началось то, что продолжалось с того момента, как случилось и началось. И то, что происходило в последнее время, можно было назвать только… …наваждением. Да, пожалуй, «наваждение» - это самое подходящее слово, не требующее упоминания во время очередного приема у психиатра. Все началось с той ночи. С ночи, когда она впервые… «Впервые»? …Почему именно это слово пришло в голову? Потому что он надеется, что это случится снова? И снова? …впервые осталась у него - спала на сгибе его руки, уютно свернувшись калачиком у него под грудью, - теплая, смешная, доверчивая. Доверившаяся. И это доверие ему было сто, тысячу крат важнее, чем секс, которого у него... Стоп. Он сказал слово «секс»? Наваждение. Точно – наваждение. Да, с той самой ночи все начало набирать обороты, но, словно этого было мало, с приездом ее университетского товарища Хон Ду Шик совершил крайне неприятное открытие, обнаружив в себе неиссякаемые запасы нелучших человеческих качеств, об обладании которыми даже не подозревал. Мало того, что запасы оказались неиссякаемыми, они еще и фонтанировали по любому поводу. И без. Он стал совершенно бесцеремонным. Подозрительным. Несдержанным. И раздражительным. Стоило кому-либо коснуться сферы, в некоторой эмоциональной включенности в которую он себе неохотно признался, как все сигнальные системы немедленно трубили тревогу, приводя к самым идиотским последствиям. Он вообще давно не чувствовал себя таким дураком на регулярной основе. Да кому нужны эти эвфемизмы!.. Он совершенно неотвратимо влюблялся, и факт, что рядом с ней возник другой – пусть даже и порядочный, успешный и симпатичный во всех отношениях парень, - а может быть, именно потому, что Чжи Хен Сон был порядочным, добрым, толковым, симпатичным и явно серьезно настроенным (и не скрывающим своих намерений) человеком, - этот факт катастрофически действовал ему на нервы. Нет, Хон Ду Шик ничуть не кривил душой, полагая, что она достойна самого хорошего и надежного мужчины, но никак не мог внятно объяснить себе, почему этим мужчиной не может быть он сам. И все-таки, откуда он знает запах ее волос, мягкость ее губ, тепло ее плеча под своей щекой, и такой интимный, такой грудной звук ее смеха?.. Откуда ему известна нежность ее убаюкивающего шепота? Ладно, положим, с запахом ее волос все понятно – недаром же она спала и на его подушке, и на его руке после той гомерической пьянки у него дома, при воспоминании о которой он начинал улыбаться. С губами… кхм. Окей, с губами тоже понятно, но все остальное-то откуда? Они же не… Она же не… Он же не… Нет, это совершенно исключено – даже в состоянии сильного подпития, даже в буйные университетские времена, когда он практически не просыхал, - даже тогда он настолько не терял над собой контроля. Но он мог поклясться, что… Наваждение. Точно наваждение. *** Они поднимались в гору, медленно и молча, приятно утомленные после борьбы (в случае Хен Сона) и игры (в случае Ду Шика) с волнами, погруженные каждый в свои размышления. На перекрестке Хен Сон вдруг остановился. - Мне надо кое-куда зайти. Гидрокостюм попозже занесу, если ты не против. Это кое-куда Ду Шик прекрасно знал. И не имел не малейшего желания позволять Хен Сону идти туда в одиночку. Но под мышкой была доска для серфинга, а на плече - полная сумка мокрого барахла. - Конечно, против! Его надо просушить как можно скорее, а иначе... Хен Сон похлопал его по плечу. - Не волнуйся, все будет в порядке, я занесу вечером. Пока! - и повернул в сторону стоматологической клиники. Ду Шик не отстал ни на шаг. - Эй, катались мы, значит, вместе, а тащить все мне одному?! Мы так не договаривались! Хен Сон остановился. Ду Шик тоже. - Прости, но сегодня я ужасно тороплюсь, честное слово. С меня выпивка. Они помолчали. Потом Хен Сон вздохнул. - Мы с Хен Джин собирались пообедать. - Окей, отличная идея, я тоже проголодался. Море пробуждает аппетит, скажи? Кстати, тут рядом есть отличное место. Идем, что застыл? Чтоб выдержать взгляд Хен Сона, Ду Шику потребовалось сделать над собой некоторое усилие. Если бы глаза могли издавать звук, то летнюю приморскую тишину нарушил бы стальной звон. - Я хочу увезти ее в Сеул. Ду Шик хотел ответить что-то вроде «а мне-то что» или «ну и зачем ты мне это говоришь», но промолчал. Во-первых, он знал, зачем. Во-вторых, ему было очень даже «что». А в-третьих, голос внезапно перестал его слушаться. - Я хочу, чтобы она вернулась в Сеул, со мной, - повторил Хен Сон очень серьезно. Когда он снова не дождался ответа, спросил в лоб: - А чего хочешь ты? Ответить оказалось труднее, чем он думал. Но легче, чем это могло бы быть. - Хочу, чтобы она осталась здесь. - С тобой? - уточнил Хен Сон. В этот раз Ду Шик отвел взгляд. *** - Готово, - он еще несколько раз нажал на кнопку. Авторозжиг послушно затрещал и голубой ореол окружил горелку. – Просто контакт отошел, теперь будет работать. Хотя понятия не имею, зачем тебе в принципе плита, если ты все равно не готовишь. К счастью, - не удержался он. - Сколько с меня? – пропустив комментарий мимо ушей, Хен Джин потянулась к сумочке. - Согласно тарифу. Работа заняла… - Хон Ду Шик посмотрел на часы, - двадцать восемь минут. Тебе как постоянному клиенту скидка – пусть будет двадцать пять. - Как щедро, спасибочки, - саркастично вставила она. - На здоровьичко, - парировал он. – Посчитаешь сама. - У меня нет мелочи, - изучив содержимое бумажника, сообщила она. - Зато у меня ее навалом, - он выразительно тряхнул старым протертым кошельком, и она содрогнулась, представив, как тоже будет звенеть, точно кавалькада Санта-Клауса. - Я тебе переведу. Он кивнул и не двинулся с места, явно не торопясь уходить. - Попозже, ладно? Он снова кивнул и снова не шевельнулся. Она вопросительно посмотрела на него. - И что – даже чаю не предложишь? Она растерянно похлопала глазами. - …к…конечно!.. И зачем-то посмотрела на часы. - Смотрю, в клинике запарка? У тебя одно плечо выше другого. - И ничего не выше, - возразила Хен Джин, только сейчас осознавая, что шею действительно опять заклинило. - Сегодня был сложный пациент, три часа провозились, даже пообедать не удалось, - призналась она. Он поймал себя на том, что внутри что-то разжалось, и почувствовал непонятное, почти стыдное облегчение. - Но потом-то хоть поела? С твоей работой надо беречь здоровье – питаться по-человечески, спать вовремя ло… - и остановил себя, поняв, что начал нести чушь. – Сядь, я разомну. Хен Джин посмотрела на его руки и отказалась еще до того, как успела понять, почему она это сделала. И покраснела. Почему-то он тоже покраснел. Наваждение. Пряча неловкость, она захлопала дверцами шкафов, инспектируя их содержимое. - Чай только в пакетиках. - Кто бы сомневался. В следующий раз принесу трав, я сам насушил. А то пьешь всякую труху… Представляешь, из чего этот чай в пакетиках делается? Вот как, как он ухитряется даже заботу проявлять таким образом, что благодарить совершенно не хочется? Она покосилась на часы. Он бросил взгляд на свои и уселся поудобнее. - Какие-то планы на вечер? - Нет, - торопливо соврала она. – А у тебя? Наверное, еще куда-то спешишь, да? Я не буду тебя задер… - Нет, на сегодня я закончил. Нарушив неловкую тишину, в клетке зашуршал колесом еж. - Так и живет у тебя? - Ага, все жду, жду, когда его заберут, но так привыкла, что, наверное, буду потом скучать… Колесо шуршало, ежик, не сбавляя темпа, продолжал бессмысленный и целеустремленный бег. Он улыбнулся. - На тебя похож. - В смысле? - Колючий, шумный и вечно суетится на ровном месте. - Вот еще! Я не колючая! И не шумная! – внезапно оскорбилась она и рассмеялась в ответ на его смешок, поняв, как это прозвучало. – На самом деле, он милый. И все-таки, Шеф Хон, не понимаю, почему ты не мог взять его к себе… С ним вообще никаких хлопот. - Потому что я не беру к себе ничего живого, - отворачиваясь от клетки, ответил он. - Но почему? - Потому. Кошки от меня уходят, собаки меня не любят, с аквариумом слишком много возни и потом, рыбки у меня почему-то все равно долго не живут. - А люди? – не сдержавшись, она задала не дающий ей покоя вопрос и осеклась, порезавшись об его взгляд. Хорошего настроения как не бывало. Почему в стотысячный раз он снова заставил ее почувствовать себя виноватой на ровном месте? И почему она вообще почувствовала себя виноватой? Я же просто спросила!.. Хен Джин посмотрела на часы. Уже не в первый раз. В третий, чтобы быть точным. - Кого-то ждешь? - Нет, - слишком быстро ответила она. …Хен Сон обещал к семи… Надеюсь, Шеф Хон успеет к тому времени уйти и не придется его выгонять… Если честно, ей этого совершенно не хотелось, но Хен Сон был так серьезен, когда говорил, что хочет обсудить что-то важное за сегодняшним не состоявшимся по ее вине обедом, что едва ли его обрадует присутствие третьего лица. Пусть даже это и Шеф Хон, с которым, к ее радости, у университетского товарища сложились дружеские отношения, причем взаимные, ведь даже подначки в адрес столичного режиссера были не колкими, как те, что доставались ей, а какими-то... какими-то... добрыми, что ли. Добрыми? Хен Сон с этим бы не согласился. Ду Шик тоже. Она заварила чай и присела на краешек дивана с таким видом, словно в любой момент была готова вскочить. Он прищурился и откинулся на спинку. Под его взглядом она окончательно смутилась. Ерзала, разглаживала на коленях юбку, поправляла волосы, сплетала-расплетала пальцы. Он словно чего-то ждал. Чего?.. Хон Ду Шик сам этого не знал. Хен Джин внезапно почувствовала острую неправильность происходящего, почувствовала, что и он, и она делают сейчас что-то не то, однако, точно в наваждении, она проваливалась в этот омут, разыгрывая пьесу, принимать в которой участие категорически не хотела. С каждой секундой ей становилось все более неспокойно, и настроение портилось с такой скоростью, что минут через пять заштормить должно было прямо в гостиной. Она точно знала, что Шеф Хон не должен встретиться с Хен Соном, но только сейчас поняла, что дело не в Хен Соне. Нужно, чтобы он ушел. Может быть, написать Хен Сону, чтобы не приходил, пока я не позвоню?.. Хен Джин потянулась к мобильнику, пропустив тень, мелькнувшую по его лицу. Нет, это как-то неловко… Вдобавок ей совершенно не хотелось, чтобы Шеф Хон уходил. А он и не собирался. Неторопливо потянулся к чашке, неторопливо отхлебнул, неторопливо принялся смотреть по сторонам, точно не замечая ни ее напряжения, ни натянутого молчания. Хен Джин обреченно вздохнула. Через пять минут придется его выпроваживать. Судьба оказалась милостива и беспощадна в одно и то же время. Выпроваживать не пришлось. Раздался звонок в дверь, от которого ее подбросило, как от выстрела. Она растерянно посмотрела на Шефа Хона и встретилась с его взглядом. Что она там увидела? Укор? Обиду? Ей внезапно захотелось заплакать. - Не рассчитал время, - Хен Сон, сияющий улыбкой, вручил ей букет цветов прямо через порог. - Надеюсь, ты не против, что я порань... О, и ты тут? Хон Ду Шик закинул ногу на ногу и открыл было рот, но сказать ничего не успел - Нет, Шеф Хон уже уходит, - затараторила Хен Джин. - Деньги я переведу попозже, ладно? Ду Шик посмотрел на Хен Сона, который держал в руках пакет, где безошибочно угадывалась бутылка вина. Питчер. - До свидания? - неуверенно произнесла Хен Джин. Он резко поднялся, подхватил сумку с инструментом, молча обулся и, кивнув на прощание, вышел, почти выскочил за дверь. Она не впервые обижала его. Но он впервые обиделся. *** Последний кошмар обрел новые сюжетные повороты: то она умирала у него на руках, то это делал он, пытаясь из последних сил защитить ее и, как всегда – и во сне, и наяву, - не справляясь. Он проснулся от собственного крика, весь мокрый, с сердцем, колотящимся даже не в груди, а во рту, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не выплюнуть его на пол. С трудом удержавшись от соблазна закинуть в рот все таблетки, что вытряхнул дрожащей рукой в дрожащую ладонь, он долго пил мелкими глотками прямо из-под крана и умывался, заплескав все вокруг. Стоило выпрямиться, как подкатило удушье. Он привалился к раковине, не чувствуя сырости, и усилием воли попытался остановить черную волну, которая грозила погрести его под собой. Бесполезно. Воздух. Ему срочно нужен воздух. Сипло дыша через рот, держась за горло, он выскочил на улицу, как был - в тапочках, старой футболке и трениках. Соленый прохладный воздух всегда помогал, но не сегодня. Точно издеваясь, воображение дополнило знакомый пейзаж картинкой из сна: вот тут, от порога его дома к воротам, протянулась кровавая дорожка, а вон там масляно поблескивала в свете фонаря темная густая лужа. Он хотел закричать, но не смог. Горло начало перекрывать, из него вырвался сиплый свист. Тогда он пошел, а потом побежал по дороге вдоль берега, все быстрее и быстрее, через боль, через страх, через удушье; не видя мелькающих фонарей, темных окон спящих домов, далеких огоньков рыбацких лодок; не видя ничего и остановившись только тогда, когда легкие смогли развернуться и горло отпустило. Он стоял перед ее домом. Не успев ни о чем подумать, он нажал на кнопку звонка. Потом еще раз. И еще. - Ми Сонааааа… - промычала Хен Джин, не поднимая головы. Когда та не шевельнулась, лягнула подругу ногой. Шатаясь и не открывая глаз, натыкаясь в темноте на мебель, Ми Сон добрела до прихожей. Нащупала замок. Распахнула дверь, даже не вспомнив об осторожности. И только потом не без труда разлепила веки. Чтобы моментально проснуться. То, что она увидела, не предназначалось ее глазам. Это вообще ничьим глазам не предназначалось. Она никогда не видела Шефа Хона в таком виде. И надеялась, что больше никогда не увидит. Ни его, ни кого другого. - Пожалуйста, останься… Пожалуйста… Не бросай… не бросай меня… Я не могу... не смогу… - задыхаясь и держась рукой за растянутый ворот старой футболки так, словно тот его душил, бормотал он, бледный, мокрый, совершенно несчастный. Увидев, кто перед ним, попятился, потом качнулся вперед, точно собираясь зайти в дом. – Где… где она?.. Ми Сон заступила ему дорогу. - Что там? – сонно донеслось из спальни. - Ничего, звонок коротнуло, наверное, - быстро ответила Ми Сон, знаком веля ему молчать. Воцарилась тишина – Хен Джин провалилась обратно в пучину сна. Ми Сон повернулась к Шефу Хону и покачала головой. – Да не уедет она никуда, дурак. *** Всё случилось на берегу моря тем июльским вечером, когда он впервые произнёс «люблю». Они целовались и целовались, но не стали останавливаться, как обычно, и она встрепенулась, что кто-то может сюда забрести, только тогда, когда они уже были единым целым. Но тут же забыла об этом, так до конца и не успев понять, что пыталось ее встревожить. Дальше все смазалось, слепилось в единую плотность и плоть – и тяжесть его тела, и ее грудной стон, и его надтреснутый шепот, и шершавость его губ, и нежность ее ладоней, и крепость его объятий… Волны и тела вздымались то медленно, то быстро, то снова медленно, огонь давно погас, и когда они впервые лежали, нагие, в объятиях друг друга под яркими, как бывает только над морем, звёздами, слушая шум прибоя, ей уже не в первый раз пришло в голову, что если именно благодаря наваждению она оказалась здесь – в этом городе, на этом пляже, в его руках, то она согласна. Согласна жить в нем до конца своих дней. Он поцеловал её, потом ещё раз - во влажный лоб, потом ещё, и ещё, и ещё... и она целовала его в ответ, и море снова задавало свой вечный ритм. Наваждение? Нет. Счастье.