Memento mori

Скальпель погружается в мёртвую плоть. Чёткие движения и скучающе опущенные уголки губ выдают профессионала. Это не первое его вскрытие. Даже не десятое. По телу проходит мерзкая дрожь, и она старается не думать о том, сколько людей прошли через его секционный стол. Дотторе ведёт от груди до паха, обводя пупок, и в разрезе видно слегка розоватые мышечные ткани. Тошнота подкатывает к глотке, но она стоически сдерживается, сжимая в руках поднос с инструментами. — Омерзительно, — она кривится, про себя думая, впрочем, что ей интересно до дрожи. Дотторе замирает. — Омерзительно? И на лице его задумчивость, потому что зачастую он всерьёз задумывается над вещами, что брошены были на ветер. — Нет, я так не думаю, — отвечает как ни в чем не бывало, рукой в перчатке беспардонно разделяя ткани по линии разреза. Он всегда говорит, что вскрытия проводит исключительно исследований ради, но она слышит, как учащается его дыхание, чувствует, как по его телу проходит возбуждённая дрожь. Тишина становится натянутой. — Ножницы? — спрашивает она тихо, зная, что дальше следует вынуть по отдельности каждый орган. — Нет нужды, миледи, — он улыбается по-своему, глаза его расширены чуть сильнее, чем нужно. Это пугает, но ничуть не больше, чем пугает обычный Дотторе. — Но…как же… Прослойки и жилки, которыми крепится печень к брюшине, рвутся почти беззвучно. Темно-багровая, почти матовая, она едва умещается в его руке. — Взгляни, — он подносит вырванный орган почти к её лицу, — идеальная печень. Поднос в её руках слегка подрагивает. Ей доводилось видеть и участвовать во вскрытиях, когда она бывала в военных лагерях, но такого она не видела никогда. Дотторе видит отвращение на её лице и улыбается снисходительно, обнажая клыкообразные зубы. — Что случилось, миледи? Ах, ну да… Быть может, ты никогда не сумеешь проникнуться этим искусством. — его улыбка становится…загадочной? — По крайней мере, до тех пор, пока сама не окажешься на этом столике. Её взгляд начинает бегать. Желчь, подступившая к горлу, начинает жечь. Ещё немного, ещё совсем немного, и её точно вырвет. Дотторе смеётся так непринуждённо, но так в своей манере, запрокидывая голову назад и сжимая всё ещё печень в руке. — Не стоит бояться, — его взгляд блестит, — это всего лишь иносказание. Она всё не может поймать ход его мыслей, но старается успокоиться. По крайней мере, насколько это возможно. — А может, — он щурится слегка, не переставая улыбаться кончиками губ, — миледи боится крови? — Н-нет, — она прокашливается и старается вернуть себе спокойный и уверенный вид, — кровь меня не пугает. — Хм? Интересно. Он снимает перчатки и споласкивает руки в умывальнице, что рядом с секционным столом. Она смотрит с настороженным любопытством. — В таком случае… Дотторе берёт с подноса чистый скальпель, не сводя взгляд с её бегающих глаз. Она следит за каждым движением, не понимая, зарежет он её сейчас или нет. Лезвие окрашивается в красный, касаясь его указательного и среднего пальцев. Дотторе смотрит с наслаждением. Она молчит, не понимая ничего ровным счётом, когда он, придерживая её подбородок одной рукой, второй проводит окровавленными пальцами по её губам. — Ну же, — улыбается, склонив голову слегка набок в ответ на непонимающий её взгляд. Тёплая соль его крови пляшет на языке, и она напугана ровно до такой же степени, до которой не понимает ни черта. Он проталкивает пальцы чуть дальше, приоткрывая её рот. Она слизывает кровь и облизывает его пальцы, постепенно понимая, чего он хочет. Дотторе кивает, склоняясь над ней. — Прекрасно, — он прекращает эту сцену, когда ранка перестаёт кровоточить. Большим пальцем стирает кровавые разводы с её губ и снова надевает перчатки. — Так вот, миледи, — говорит, будто ничего и не было, — эту прекрасную совершенно печень нам стоит взвесить.