The Lost One

Пробравшись вслед за Бруно на задворки Каситы, где располагались трубы и всяческий хлам и где он жил последние десять лет, Мирабель озадачилась, и в ее голове пронеслась вереница вопросов, на каждый из которых ей так хотелось получить ответ. Как давно мужчина уже тут скрывается? Где он был раньше? Почему, возвратившись домой, не вернулся к остальным Мадригалям? Связано ли его возвращение с тем, что Касита начала разрушаться, и он решил это предотвратить, даже трещины замазывал? Все-таки ее дядя славился тем, что умел видеть будущее... На произнесение его имени в семье Мадригаль было наложено табу, как и на посещение его заброшенной обители, полученной им одновременно с магическим даром провидения. Не то, чтобы о Бруно все прямо так уж забыли, — по крайней мере, его башню не снесли, а его изображение на семейном древе не закрасили — но вспоминать о нем явно никто не горел особенным желанием. Но что такого худого и непростительного сделал он им всем? Бруно был способен предвидеть то, что произойдет в будущем, и этот дар ему дала та самая магическая свеча, что когда-то заставила возникнуть Энканто и дала приют его матери и сестрам, но почему-то все вокруг считали, что прорицатель, который лишь хотел предупреждать окружающих о грядущих бедах, чтобы те были осторожнее и осмотрительнее, приносит лишь одни неприятности. Камило, который-то толком и не видел дядю, заявлял, будто тот — чудовище, но на деле обличье Бруно нельзя было назвать пугающим даже с очень большой натяжкой — он был симпатичным, как и его отец Педро, более того, взгляд у него был добрым и ласковым, но при этом забитым и потерянным. Хотя вряд ли братец-одногодка сам мог так думать — скорее всего, это ему внушили горожане или кто-то из старших, например, его матушка Пепа, обвинившая брата в том, что он нагадал грозу; а управлять погодой было же в ее компетенции!

****

Бруно всегда любил крыс, а когда он стал изгоем, эти животные стали его постоянными соседями и лучшими друзьями: они таскали для него остатки еды и развлекали своими забавными проделками, не давая почувствовать себя слишком одиноко. Одним из его любимых развлечений здесь стал самодельный театр — нарисованные на картоне картинки с прорезями, через которые грызуны просовывали головы, чтобы получить угощение, и сами того не подозревая, немного оживляли происходящее на незатейливом рисунке, да и саму жизнь своего человека. — Да вы, ребята, просто любите бесплатную еду, не так ли? — со смешком произнес он, угощая их. Даже тогда, когда его жизнь дошла до уровня «хуже некуда», Бруно жизнерадостно смеялся и пытался делать вид, что все не так уж и плохо, однако было очевидно — этот его видимый нерушимый оптимизм был лишь щитом, на самом деле внутри он чувствовал безграничную пустоту и гнетущую тоску. К его племяннице вдруг пришло осознание, что Бруно никуда не уходил, он просто схоронился там, где его не сумеют обнаружить. Но для чего? Ошарашенная этим Мирабель, осмотревшись кругом, вдруг заметила небольшую яркую полоску света, попадающую в практически темную комнатушку через крохотный зазор между досками в стене. Подойдя поближе и посмотрев сквозь него, она увидела семейный обеденный зал. Девчушке с трудом верилось, что все эти годы ее исчезнувший родственник провел не в лесу, не в горах, не в другой стране, а в стенах Каситы, скрываясь ото всех. Конечно, Долорес что-то говорила про таинственный шепот и бормотание Бруно, доносящиеся из стен виллы, но ее младшая кузина тогда решила было, будто мистический дух провидца не собирался покидать Каситу, пугая всех ее обитателей, в то же время как сам мужчина находится где-то далеко, да и сама Долорес, скорее всего, тоже так думала. А может быть, чуткая кузина знала обо всем, просто опасалась говорить об этом, ведь «мы не говорим о Бруно». Ох, сколько тайн, сколько загадок, и никаких ответов... Опустив взгляд на пол, куда падал свет, она заметила там нечто, не поддающееся описанию. На досках был нарисован прибор, подписанный именем ее дяди. От переполняющих ее эмоций при виде этого зрелища Мирабель сглотнула подступивший к горлу ком. Даже после того, как Бруно стал чужим, лишним в Энканто, а затем и среди Мадригалей, его не изгоняли — его страшились, недолюбливали, презирали, но не изгоняли. После всего этого прорицатель решил, что для его родных будет лучше, если он просто исчезнет из их жизни, но при этом все равно хотел чувствовать себя частью семьи и не желал покидать их. Просто что-то вынудило его пойти на этот непростой шаг. — Мой дар не принес пользу моей семье... Но я люблю свою семью, понимаешь? — дрожащим голосом пробормотал Бруно. Он ни с кем не общался все эти годы (крысы не в счет), и племянница стала первым человеком, которому он излил душу, не в силах более сдерживаться — и первым не только за это время, но и вообще за всю жизнь. Ему было настолько непривычно просто общаться с родными, не говоря уже о чуть более откровенных разговорах, что он крепко зажмурился, чтобы не расплакаться, втянул голову в плечи и замолк, боясь сказать лишнего. За годы вынужденного отшельничества его психическое здоровье явно серьезно пошатнулось. Хоть Бруно и страстно хотелось поделиться наболевшим, он, давно отвыкший находиться в реальном обществе кого-то, решил не рисковать и ограничиться лишь лаконичным объяснением причины, по которой он оставил семью и начал скрываться — ведь Мирабель было пять лет на момент его исчезновения, и она не могла не помнить дядю хотя бы мельком. Но и этой фразы оказалось довольно, чтобы девчушка приподняла очки за дужку и провела пальцем по увлажнившимся глазам.