Вода камень точит

      Генерал Горо всегда знает, как поступить.       Под рукой у него — руководство с тысячей советов от Её Превосходительства Сангономии. Она всегда знает, что делать с бойцами, упавшими духом, с неудачным положением на поле боя или с простудой из-за непрекращающихся дождей — потому знает и генерал Горо.       Но даже в руководстве Её Превосходительства нет советов на тот случай, если к ним добровольно придёт жрица Великого храма Наруками и предложит свою помощь.       Генерал Горо не знает, как поступить. Генерал Горо размышляет долго и усердно, понимает, что храму запрещено вмешиваться, колеблется. Хочется спросить совета Её Превосходительства, но она слишком занята решением их общих проблем — более важных.       Горо вспоминает о раненых солдатах, вспоминает, что лекарства подходят к концу. Горо смотрит на эту странную жрицу, смотрит на её промокшую одежду, замечает дрожь на бледной коже — и сдаётся.       — Покажи ей, где находятся раненые, — говорит Горо своему солдату, махнув головой в сторону жрицы.       А после — думает о том, что можно предложить жрице, чтобы согреться.       Жрице, что добросовестно выполняет своё обещание.       В складках черного кимоно отливает водяной гладью гидро Глаза Бога. Жрица, заметив интерес к нему, прикладывает палец к губам, хитро щурясь: это ещё один их маленький секрет.       Горо не против, пока она использует свои силы, чтобы лечить раны его солдат. Ничего не говорит, лишь молча наблюдает. Наблюдает как аккуратно она касается ран, как аккуратно облегчает боль. Вся она — воплощение аккуратности. Воплощение милосердия и сострадания. Солдаты смотрят благодарно-благодарно, хотят высказать тёплые слова жрице — а жрица лишь улыбается, только как-то странно. Горо чудится что-то опасное, предупреждающее, затерявшееся между трещинок её губ, растянутых в улыбке.       Горо ничего не говорит, даже заметив, как жрица трепетно прикрывает глаза дрожащими ресницами, как медленно она дышит, делая глубокие-глубокие вдохи, а после медленные-медленные выдохи, словно нехотя. Словно наслаждаясь металлическим запахом, что преследует Горо с тех пор, как он отправился на фронт. Преследует и выворачивает от отвращения наизнанку.       Горо продолжает молчать, пока жрица не заканчивает.       У всех есть право на тайны, верно?       Жрица остаётся у них даже после того, как заканчивает с ранеными. Кудзё Сара не наступает на них. Дожди не прекращаются, со всех сторон укрывая лагерь плотной стеной.       Генерал Горо всегда тщательно за всем наблюдает, чтобы быть готовым к любой ситуации. Генерал Горо наблюдает не только за своими солдатами, но и за жрицей, продолжающей выхаживать и тех, кому не способна помочь Глазом Бога.       Генерал Горо наблюдает за ней — как она улыбается благодарным, как кивает на просьбы помочь, как смеётся с шуток чуть расслабившихся солдат.       Генерал Горо наблюдает-наблюдает-наблюдает — и совершенно не понимает, что ей нужно.       У Великого храма Наруками будут проблемы, если об этом узнает Сёгунат. Генерал Горо знает это. Жрица — тоже.       И всё равно не уходит. Лишь глубокой ночью выходит за пределы лагеря, наплевав на ливни. Генерал Горо продолжает наблюдать, отвлекаясь от своего дозора.       Наблюдает, как её чёрное-чёрное кимоно быстро мокнет. Наблюдает, как тяжелеют её длинные-длинные волосы, выбиваясь из свободных кос. Наблюдает за её плечами, что не дрожат от холода. Наблюдает за руками, что она протягивает к дождю, словно пытаясь набрать его в ладони.       И ощущает в этом столько молчаливо-смиренной грусти, молчаливо-удушающей тоски по ушедшему, молчаливо-болезненной ностальгии, что становится молчаливо-неуютно уже Горо.       Но Горо молчит.       У каждого есть право на тайны.       Генерал Горо привык проводить всё возможное время с солдатами. Показывать, как правильно держать лук, помогать оттачивать боевые навыки на практике — он делится всем, что умеет, чтобы не допустить потерь. За это солдаты и любят Генерала Горо.       Чуть меньше солдаты любят добрую жрицу, ставшей уже привычно-правильной. Привычно-правильно обедать и ужинать в её компании. Привычно-правильно встречать её во время ночного дозора. Привычно-правильно ловить её ободряющую улыбку во время тренировок. Жрица всегда наблюдает за ними в такие моменты.       Генерал Горо не против. Солдаты ободряются — словно получают новую мотивацию. Словно понимают, что всё действительно не зря, раз им помогают со стороны. Генерал Горо начинает думать, что приход жрицы к лучшему.       Но когда они остаются наедине, Горо отводит взгляд. Ищет предлог уйти. Незаконченных дел у него достаточно, чтобы позволить себе покинуть жрицу.       Ведь стоит посмотреть ей в глаза наедине — и что-то опасное уже не чудится.       Чудится что-то звериное. Что-то вечное, как Инадзума. Чудится что-то древнее, как сам мир, как семеро Архонтов — самые первые. Что-то многовековое.       Многовековой голод.       И эту тайну Горо не хочет раскрывать.

🌌🌌🌌

      Венкиан облизывает лисью морду, поджимая под себя пушистый хвост, чтобы не намочить. Густая крона дерева надёжно защищает её от ливня, действующего на нервы.       Венкиан была уверена, что в разгар войны ей удастся насытиться запахом крови. Хотя бы запахом крови. Но её лишь продолжают дразнить-дразнить-дразнить. Липко-сладкий запах оседает на языке, но проглотить его не удаётся. Слизать — тоже.       Венкиан начинает понимать — люди хрупкие-хрупкие. Потому Властелин Камня защитил именно их от Веики. Не адептов, способных самостоятельно позаботиться о себе. Не адептов, с которыми она по приказу своего Архонта сражалась до звериного исступления.       Люди стонут от боли, если в них попадает одна-единственная стрела. Люди льют слёзы от боли, если в них один раз засадить копье или меч. Люди — один сплошной комок боли. Такой маленький, такой крошечный комок боли, который нужно защищать и оберегать. Не вредить.       Веики помнит Войну Архонтов. Духу потерять конечность своего фальшивого тела — ничего не значит. Священному зверю зализать смертельную рану — ничего не стоит. Архонту умереть — недостижимая мечта, когда бессмертие давит многотонным грузом ответственности. Ли Юэ тонул в крови — потому что у них, лишенных родства с людьми, её слишком много. Куда больше, чем у самих людей.       Хрупких-хрупких людей.       И очень хитрых.       Венкиан сразу заметила маленьких наглецов, пытающихся проникнуть в лагерь. Неспешно, методично — сначала прорывая себе путь, после — обследуя местность, чтобы узнать куда больнее бить. Куда нужнее. Куда правильнее.       Хитрые-хитрые люди. Знают о своей хрупкости и не нападают в открытую — придумывают план.       Венкиан до забавного жаль нарушать их маленький замысел. Но она уже почти до-человеческого привязана к своим маленьким солдатикам. Потому и спрыгивает с дерева, оборачиваясь вновь человеком. Потому вскрикивает с притворным-притворным ужасом, встретившись лицом к лицу с вторженцами. Потому поднимает панику.       Её маленькие очаровательные солдатики реагируют быстро. Берут чужих солдат в круг, не позволяя сбежать. Укрывают её своим плечом, оберегая. Венкиан прикрывает рукавом кимоно благодарную улыбку, кусая щёки, чтобы не скалиться.       Веики надеется, что их казнят. Пойманных адептов всегда казнили за их наглость и глупость.       Но решать будет маленький генерал. Маленький генерал, храбро выходящий вперёд. Маленький генерал, смотрящий на чужих солдат очень зло — совсем не как на своих. Маленький генерал, пахнущий зверем, смотрящий зверем, являющийся зверем. Не священным, какие были в Ли Юэ — но от того не менее желанным.       Венкиан довольно-довольно жмурится, бесшумно втягивая воздух. Запах маленького генерала смешивается с людскими, но Венкиан всё равно его всегда чувствует ярче других. Маленький генерал не любит оставаться с ней наедине — что-то чувствует, понимает. Не позволяет насладиться своим присутствием. Неосознанно дразнит.       Эти подразнивания ей нравятся.       Потому она послушно-послушно не навязывается ему, лишь упивается каждой возможностью. Как сейчас — наблюдает за маленьким и таким серьёзным генералом, когда он ведёт переговоры. Наблюдает за тем, как он пытается выяснить, насколько противники осведомлены положением Сопротивления. Наблюдает за тем, как от очаровательного волнения он машет хвостом и навостряет уши.       Очаровательный маленький генерал.       Маленький ще-но-чек.       Вся эйфория испаряется, стоит заметить, как хитрый-хитрый солдат аккуратно достаёт спрятанный кинжал; стоит учуять едкий запах яда, покрывающий острие.       Веики позволяет проклятой крови духа взять верх — обостряет реакцию. Тратит часть мгновения на понимание, что лук маленького генерала не защитит его от чужого отчаяния. Не тогда, когда он так близко.       Дурной-дурной щеночек. Кто же подходит так близко к врагу с луком?       Вторая часть мгновения уходит на то, чтобы оказаться перед ним. Веики обнажает когти, цепляется ими за руку маленького генерала и аккуратно дёргает на себя, уберегая, не навредив — не хочет зазря тратить его сладкую-сладкую кровь в такой омерзительный момент. А чужую — можно. Нужно.       Веики почти призывает свой меч — как её тянут за давно забытый поводок, лишая воздуха, приговаривая: сидеть.       Нельзя вредить людям.       И она послушно опускает руку, прячет когти, поздно понимая — она сама дёрнула за поводок. Сама дёрнула — сама подставилась вместо маленького ошалевшего генерала.       Совсем-совсем не больно, но Венкиан всё равно отшатывается, хватаясь за рану, выпуская маленького генерала.       Не больно. Унизительно. Позволить человеку ранить её!       Челюсть стискивается до боли, едва не раня клыками. Утихомирить свою звериную сущность — сложно. После долгого голода — вдвойне. Венкиан не вслушивается в приказы маленького генерала — старается не дать своему телу регенерировать слишком быстро. Нельзя-нельзя-нельзя. Иначе поймут окончательно, что она не добрая жрица. Не утешат. Не приласкают. Значит — всё зря будет.       — Идём, — маленький генерал сам аккуратно берёт её под руку, нарушая хрупкий покой, — идём, я помогу вам… тебе обработать рану. Я не понимаю зачем вы… ты это сделала, но… спасибо.       Венкиан поднимает на него взгляд — маленький генерал смотрит мимо, не на неё. Всё ещё осторожничает. Немного подпускает ближе. Оттаивает из-за спонтанного акта геройства. Трогательно смущается и путается в обращении.       Веики жмётся ближе, опирается, словно ища поддержку в маленьком генерале. Маленький генерал не отшатывается — подставляет плечо. Как хороший мальчик.       Прекрасно понимается — у маленького генерала очень много вопросов к доброй жрице. В этот раз они наконец-то останутся наедине.