Вода камень точит

      — Мне уже было подумалось, что в храм забрела бродячая собака, — лукавит Гудзи Яэ, прикрывая усмешку рукавом, — соизволишь смыть этот запах?       Она не знает — смеяться ей, как Веики, слизывая с губ до сих пор ощутимый след чужой крови, или улыбнуться податливо-ласково, как Венкиан. Потому она отзеркаливает Гудзи Яэ, пряча собственную неопределенность.       И рукава кимоно — пахнут чужим запахом. Не озоном с грозой. Пахнет не лисами — псом. Становится до того хорошо, что почти дурно.       Веики понимает, это наваждение — болезненное, нездоровое, как раньше, как на войне, когда острый нюх воспринимал один единственный запах, чтобы выследить, чтобы найти, чтобы убить во славу её Архонта.       Венкиан понимает, это наваждение — другое, всё ещё болезненное до сдавленной груди, до мигрени, до исступления, но без жажды крови. Другое — и оттого совершенно новое, дурманящее, незнакомое, без надобности жертв. Хочется узнать больше — и страшно принять изменения в себе.       Существовать с мыслью, что правда лишь в сражениях, легко. Просто. Привычно. Принять то, что всё это — ложь ради собственного равновесия, страшно.       Она видела зверей, пойманных в клетки. Видела, как они метались за железными прутьями, гонимые беспокойством по замкнутому кругу. Сейчас осознаётся — это она и есть.       Венкиан уже не знает, какое имя ей подходит больше, и под каким она желает жить. Хрупкий баланс разбит. Веики не знает, в чем смысл её жизни, если выживать уже не нужно. Венкиан чувствует себя новорожденным ребёнком, которого вырвали из надежных объятий матери, а не духом, скитающимся по земле уже три тысячи лет.       Но надежности у неё не было — даже в тошнотворно-мирной Инадзуме. У неё была ложь. Иллюзия. Бесконечно-долгий сон в тысячи лет.       Сон, от которого её пробудили чужой кровью, запахом, теплом. Пробудили, напомнив, кем она является — не храмовой лисицей, не доброй жрицей.       Зверем, выращенным войной. Зверем, воспитанным ради войны.       Но что ей делать, если её войны уже нет?       Что ей делать, если и крови уже не жаждется?       Гудзи Яэ щёлкает пальцами — и это слышится оглушающе, словно прозвучал гром. Выходит сконцентрироваться на Гудзи Яэ, а не своих цикличных мыслях. Всё внимание на ухмылку Гудзи Яэ, словно повторяющей излом молнии в небе. Всё внимание на сверкающие глаза Гудзи Яэ, воплощение всевидящего ока Сёгуна, следящим за всем.       — Ты ведь не помогла нашей дорогой армии избавиться от генерала? — Гудзи Яэ говорит тягуче-медленно, точно издеваясь, когда чуть наклоняет голову. — Храм не должен вмешиваться, ты же знаешь.       Она не знает, не знает, не знает.       Единственное, что она знает, понимает — есть тот, что принесёт ясность в мысли, покрытые громовой завесой. Одним взмахом позолоченных крыльев сдует стёртую в пыль память — одним танцем с копьем в дождь оживит её снова. Одним взглядом утопит её во всепоглощающей ненависти — убедит, что она способна это вынести.       От маленького генерала… Горо она сбежала, так и не посмотрев больше в глаза.       Не имеет значения, какое имя ей роднее — она не выносит чувствовать себя уязвимой. Она создана выживать — тепло может быть обманчиво. Жизнь научила её этому.       — Я хочу вернуться в Ли Юэ, — произносит Веики, и название родных земель ощущается сладостью на кончике языка, что кажется слаще любой крови, слаще любой победы, — хочу проведать… одну птичку.       Гудзи Яэ смотрит чуть вопросительно — не по душе, что вопрос остался без ответа, но осознаёт все ответы сама. Яэ Мико — младше самой Веики на множество болезненных лет. Гудзи Яэ не закрывалась в храме, ограждая себя от мира. Яэ Мико живёт ярко, берёт от жизни всё и даже больше.       Яэ жизнь понимает лучше неё, каким бы именем не прикрывалась       — Уверена, что твоя птичка за столько лет не упорхнула?       — Её златые перья слишком тяжелы от крови, милостивая Гудзи, — Венкиан щурится, всматриваясь в бескрайнее небо, под которым не видно Гавани, — я уверена, что ветра приведут нас друг к другу.

🌌🌌🌌

      Ли Юэ кажется настолько же родным, насколько и чужим. Всё в нём чудится иным, всё пахнет не так, как помнится. При ней не было оглушающего звона моры и оживленной Гавани. При ней была разруха и Моракс. Величественный Моракс. Могущественный Моракс. Моракс, воздвигнувший горы до небес.       Моракс, ныне мёртвый.       Все, за кого она сражалась, похоронены за величием Гео Архонта. Все, с кем она сражалась, мертвы, не прошли проверку времени.       Все, кроме одного.       Венкиан уходит прочь — дальше от Гавани. Торопится, но не задевает чужие плечи — точно бестелесный призрак. Дух, давно ушедший с этих земель. Чужак, которому здесь не место.       За городом становится чуть проще — в Гавани пахнет морем и рыбой, морой и нагретым камнем. Воздух — лёгкий, морской, не наэлектризованный, но дышится всё равно с трудом. Веики совершенно не нравится.       Венкиан ничего-ничего-ничего не нравится. Возвращение в Ли Юэ кажется ошибкой. Поля кажутся чужими — чистые реки ощущаются миражом. Безупречная память подводит — больше не вспоминаются все сражения, больше не помнится, где они были. Бессильная злоба берёт её за горло, заставляя идти без устали вперёд.       Вперёд — вдоль гор, мимо рек, пока спрячется солнце. Ночь окутывает знакомым теплом. Ночь всегда была для неё угрозой — сейчас ощущается единственной ниточкой в прошлое, которую страшно оборвать.       Венкиан наслаждается ночью, пока Веики давится злостью, глядя на руины. Бессчётные руины, усеявшие богатые земли Гео Архонта.       Её родной деревни не отыскать руинами даже в людской памяти. Лишь в собственной — как помутнение и наваждение.       Хочется сорвать голос, крича единственное имя, оставшееся с тех дней — но Венкиан берёт под контроль ярость, прикрывая глаза, прислушиваясь. Ветер мягко касается кожи — совсем как раньше. Ветер ласково шепчет ей приветствие — помнит ещё.       Ветер никогда её не подводил — даже сейчас приводит ей желанного призрака прошлого, стоило лишь довериться.       — Ветер рассказал мне о тебе, — знакомый голос звучит также холодно, как ощущается острие у шеи, — не верил, но подозревал, что тебе хватит наглости вернуться.       Веики чувствует, как усмешку царапают клыки. Обернуться полностью не дают, но ей хватает и просто оглянуться через левое плечо. Осторожничает, но не как Горо — держит её на угрожающем расстоянии копья. Насторожен — прекрасно знает её дикую природу.       Щурит свой драконий взгляд, всё также помня их болезненное прошлое.       — И я рада тебя видеть, — Веики облизывает губы, довольная тем, что последнее живое воплощение былого наконец-то нашло её, — Алатус.