Burn, Butcher, Burn

Лютику было больно. Невыносимо больно. Он чувствовал, как сердце разбивается на маленькие кусочки, и уже не знал, сможет ли собрать его вновь. Он не может спать: перед глазами — желтый кошачий взор, волосы цвета снега, морщинка, залегшая меж бровей; в ушах — извечное «хм», низкий бархатистый голос, простое «заткнись, Лютик» и те слова. Слова, разбившие ему сердце. И тогда он садится писать. Песни, поэмы, стихотворения — что угодно, лишь бы выплеснуть все эти эмоции из себя. Он пишет днем, ночью, в дороге, в тавернах. Пишет, скрипя пером, яростно рвет бумагу от нахлынувших чувств, тихо плачет в одиночестве, закрывая лицо руками. Ему больно. Больно. Больно. Безумно больно. В какой-то момент ему хочется умереть. Неужели это все из-за какого-то хмурого ведьмака? Неужели он в самом деле настолько слаб, что хочет свести счеты с жизнью, только потому что ему разбили сердце? Нет. Он выживет. Он выживет и выжжет все воспоминания о Белом Волке из своей памяти. Именно тогда рождается та самая песня.

Я слышал, ты еще жив… Какое разочарование.

Само собой, Лютик слышит уйму сплетен, новостей и слухов о нем. Не то чтобы бард собирает их нарочно (это ложь), но время от времени то тут, то там проскакивает имя Белого Волка. Обычно после подобных разговоров Лютика просят сыграть одну из песен об их совместных приключениях, написанных еще в его юные годы. И тогда Лютик начинает отшучиваться, ссылаться на больное горло или что-то еще. Слушатели возмущаются, но ничего не предпринимают. Будто бы они вообще что-то могут сделать. Он не поет около полугода — петь новое нет желания, а старое написано лишь о нем. Скопленные средства позволяют Лютику протянуть какое-то время без выступлений. Однако когда в кошелке остается всего ничего, ему приходится вернуться на сцену. И Лютик поет ту самую песню. Песню о разбитом сердце.

Все те одинокие мили, что ты проехал, Теперь ты двигаешься вперед, и никого нет рядом.

Когда заканчивается стадия горя, Лютик злится. Злится и желает ему всего самого плохого. Ему хочется ударить кого-нибудь (одного конкретного Ведьмака) так, чтобы болели костяшки, чтобы не было больно в душе, чтобы все эти ненужные чувства, наконец, исчезли. Ему хочется избивать людей, восхищающихся им, но почему-то (по иронии судьбы) первый удар приходится на человека, оскорбившего известного Ведьмака. После той взбучки Лютик залечивает раны еще около двух недель.

Это точка невозврата После всего, что мы сделали, увидели, Ты повернулся ко мне спиной.

«За что?», — думает Лютик, прокручивая все те моменты, которые они пережили вместе. Лютику всегда казалось, что они, по крайней мере, друзья. — «Видимо, нет». Сначала Леттенхоф не может смириться с этой утратой, однако время идет, и чувства немного притупляются. Бард решает двигаться дальше. И он живет. Живет, выплескивая все свои эмоции в творчество. Живет, помогая эльфам, когда начинается резня. Живет, надеясь, что он еще жив.

Ни одно слово, что я написал, не будет звучать также правдиво, Как «Гори».

Лютик кричит «гори», мысленно содрогаясь от картины перед глазами. Наверно, он не хотел бы, чтобы Ведьмак умирал в самом деле. Особенно такой страшной смертью. Его песня становится хитом, и Лютик гадает, слышал ли он эту песню. «Надеюсь, что нет», — грустно усмехается бард, вспоминая, как именно назвал Ведьмака в своей песне.

Гори, Мясник, гори.

Лютик знает, как сильно он ненавидит это прозвище: мясник из Блавикена, — но все равно использует его. Не может не использовать. Оно кажется правильным, вполне уместным. Да и, будем честны, он это заслужил. Так проходят дни, недели, месяцы. Выступления, помощь эльфам, небольшие стычки и попытки забыть Ведьмака. В какой-то момент Лютику даже удается поверить в то, что его чувства прошли, и он может двигаться дальше. Однако, по иронии судьбы, он вновь появляется в жизни барда, когда тот только начинает свыкаться с чувством пустоты и разбитым сердцем. — Геральт, — получается жалко, сломлено. Лютик не ожидал встретить его сейчас. Он множество раз думал о том, как мог бы отреагировать на возвращение Ведьмака в его жизнь: накричать, ударить, разозлиться… — Да к черту, — вместо этого Лютик всего лишь обнимает старого друга. Тот изменился. Стал более мягким, открытым что ли. Взгляд перестал укалывать, а атмосфера морозить до дрожи. Лютик хочет сопротивляться своим чувствам, хочет откинуть их куда-нибудь на затворки сознания. — Ты мне нужен, — и вот этим Геральт вновь ломает его, позволяя утонуть в своей пучине безответной любви. — Ладно. И они просто отправляются куда-то, спасать кого-то, будто бы ничего и не изменилось между ними (на самом деле, меняется слишком многое — Лютик уже не такой приставучий, а Геральт — более терпеливый и заботливый). Лютику хочется плакать: то ли от счастья, то ли от нестерпимой боли. Он проклинает Геральта — за надежду, Йеннифер — за то, что украла (будем честны, никто никого не крал, но Лютику проще думать именно так) у него чувства Белого Волка. И, конечно же, себя. За глупые чувства, надежду, веру в лучшее. Лютик смотрит на Геральта щенячьим, полный любви взглядом, но получает в ответ лишь дружеское «хм» и извинения. Лютик знает, что не сможет получить ничего большего, однако продолжает ждать. Ждать, страдать, любить. «Наверно, я никогда не смогу от тебя отвернуться», — со слезами думает Лютик, наблюдая за воссоединением «семьи». — «Как бы я хотел быть там, с тобой», — он шмыгает носом, скрываясь за дверью своей комнаты. Ему остается лишь дать безответным чувствам утянуть себя на самое дно и ждать, пока они окончательно его прикончат.