Ты только возвращайся

Мистер Уэй был замечательным учителем ровно до 1942 года, пока в возрасте двадцати шести лет его не отправили на войну. Он умел прекрасно рисовать и с огромным воодушевлением передавал знания своим ученикам, но гигантское чудище с кроваво-огненной пастью и голосом ревущей шрапнели проглотило его, а выплюнуло беспомощным калекой без места в жизни, без цели и без любимых людей. Он уже целую неделю лежал на больничной койке среди таких же перемолотых войной, перевязанных, окровавленных, стонущих от страшной боли в смертельной агонии. У большинства не было ни единого шанса выжить: обречённые и несчастные, и Джерард Уэй, когда-то выдающийся учитель искусства, был в их числе. Бинты больно сдавливали и без того горящую голову, а правая нога совсем не чувствовалась, словно её вовсе не было. По правде говоря, Джерард боялся открыть глаза и посмотреть, что случилось с его телом — последнее воспоминание об оглушительном взрыве и так подсказывало, что ничего хорошего ждать ему не стоит. Он знал, что его родной небольшой городок так же поразил взрыв и знал, что почти никто после этого не выжил. Джерард был в тот момент далеко от дома, а когда пришла весть о городе, ставшем призраком, его сердце разбилось на мельчайшие осколки. Поэтому теперь он гораздо меньше волновался из-за физической боли — самое болезненное уже произошло. Джерард знать не знал, куда его привезли, да и особо интересно ему не было. Смысл жизни поглотил взрыв, и он ничуть не радовался тому, что выжил. Как можно радоваться, если у тебя ничего не осталось? То ли в голове, то ли действительно где-то рядом один за другим звучали протяжные григорианские хоралы — Джерард не мог понять, запись ли это или же живой хор пытается священными песнопениями воскресить умирающих солдат. Он болезненно поморщился, когда под эти песнопения его головы внезапно коснулись чужие руки, немного ослабляя бинты, словно подошедший человек знал, что Джерарду от них невыносимо больно. Он приоткрыл глаза и встретился взглядом с совсем молоденьким пареньком в халате, белоснежность которого портили капли крови. — Мистер Уэй? — юноша удивлённо смотрел на него, а Джерард вдруг понял, что знает его. Неужели сослуживец? Нахмурившись, Джерард вгляделся в черты лица, которые помнил менее огрубевшими, и в глаза, которые стали гораздо мудрее и старше с момента их последней встречи. Нет... вовсе не сослуживец. Это был его ученик. — Фрэнк, — растерянно, почти неверяще проронил Джерард — это было первое, что он сказал, после того, как попал в военный госпиталь. Его глаза вновь заслезились, полные непонимания: как Фрэнк смог выжить, если их город был стёрт с лица земли? — Я помогу вам, обещаю, — заявил Фрэнк увереннее, чем, наверное, следовало, учитывая состояние больного. Но он не солгал. Две недели он отхаживал Джерарда, став его единственным другом и последней надеждой. Фрэнку было всего девятнадцать, в нужный момент его не отправили на войну, хотя он сам рвался: не позволял тогда ещё слишком юный возраст и куча хронических болячек. Тогда он отправился в военный госпиталь, расположенный в соседнем городе, желая хоть так помочь людям, а спустя пару месяцев его родной город взорвали, и смысл жить исчез в его руинах. Фрэнк с ещё большим энтузиазмом начал помогать людям, надеясь заглушить страшную боль в ноющей груди — это хоть немного, но спасало. Поэтому, увидев Джерарда на больничной койке, он почувствовал, что его сердце вспыхнуло — последняя надежда, последний человек, который связывал Фрэнка с его прошлой счастливой жизнью. Он старался игнорировать тот факт, что также его сердце загорелось от внезапно вспомнившихся чувств, ведь когда Фрэнку было четырнадцать, он впервые понял, что влюблён. Вот только предметом юношеской страсти была не одноклассница и не соседская девочка, а учитель искусства, которому ни при каких обстоятельствах нельзя было знать об этих чувствах. Ни тогда, ни сейчас. — Мне теперь негде жить, — печально сказал Джерард, сидя рядом с Фрэнком на своей койке среди спящих больных. Была поздняя ночь, а они всё никак не могли наговориться. — Можешь временно поселиться у меня, я владею домиком неподалёку. Он небольшой, но вдвоём мы точно поместимся, — Фрэнк смущённо улыбнулся и отвёл взгляд, надеясь, что в темноте не видно его покрасневшего лица. — Ты и так очень много для меня сделал. — Это был мой долг. Фрэнк повернулся и встретился с абсолютно серьёзным взглядом Джерарда, мгновенно растерявшись. — Серьёзно, Фрэнк, спасибо. Я ни разу не благодарил тебя за то, что ты сохранил мне жизнь и... за то, что помогаешь жить дальше. — Я ведь не могу иначе, — сдавленно улыбнулся Фрэнк и тут же проглотил слова, чуть не вылетевшие из его губ, слова о чувствах к своему бывшему учителю. — Здесь куда больше нуждающихся, чем я сейчас. — Я... я и сам своего рода нуждающийся, — Фрэнк запустил пятерню в собственные волосы, нервным жестом растрёпывая их, и встал с койки, желая уйти поскорее, пока не ляпнул что-то бесповоротно уничтожающее. — Я тоже, Фрэнк, постой! — воскликнул Джерард, кажется, не особо волнуясь, что может кого-то разбудить. Он вскочил следом, крепко обхватил руками лицо Фрэнка и прижался к чужим губам жадным поцелуем. Они медленно осели, опустились обратно на койку, хватаясь друг за друга и не желая отпускать, блуждая руками по грубым тканям одеяний и чувствуя такое необходимое обоим тепло. — Я был влюблён в тебя ещё мальчишкой, — прошептал Фрэнк между поцелуями, зарываясь пальцами в волосы Джерарда и нежно скользя губами по ранкам на лице, — всегда хотел об этом сказать. — Так ты ждал меня всё это время? — Это ты меня ждал, просто не знал об этом. Джерард тихо рассмеялся и притянул к себе Фрэнка. Они с трудом, но всё же уместились на койке, обнимаясь, целуя и лаская друг друга под старым шерстяным одеялом. Одной ночи было чертовски мало, поэтому вскоре Джерард принял приглашение Фрэнка и поселился у него. Он почти восстановился, правда, кажется, его правая нога навсегда сделала его хромым и теперь он вынужден был передвигаться с помощью трости, но в тот момент это были мелочи. Фрэнк редко бывал дома, в основном ухаживая в госпитале за ранеными, но теперь у него появился повод возвращаться в своё обиталище. У него, как и у Джерарда, снова появился повод жить, и хотя они были вынуждены скрывать свои чувства от внешнего мира, они всё же были счастливы впервые за очень долгое время. Два человека из разрушенного города, потерявшие надежду, обрели её друг в друге, и этот факт восхищал их обоих, помогая двигаться дальше. Всегда проще жить, когда знаешь, что ты кому-то нужен. А потом Фрэнка призвали. Невзирая на то, что он не годен, цепляясь за последних возможных солдат, война утянула его за собой. Джерард рыдал всю ночь, обнимая его, а сам Фрэнк словно не понимал, что случилось, слепо смотрел в потолок, и только дорожки слёз выдавали его чувства. Ещё два года назад он рвался на войну, а теперь, осознав весь её ужас и найдя долгожданное счастье, понял, что обречён. Они с Джерардом пролежали в кровати ещё целый день, теряясь в нежных объятиях и жалея о том, что время остановить невозможно. Ночью они занялись любовью, с такой страстью и отдачей, словно это был последний раз. Они покрывали тела друг друга поцелуями, словно защищая от возможных опасностей, пока они будут порознь, они отдавали себя друг другу и плакали, а после уснули на смятой постели, опустошённые, с опухшими от слёз глазами, в тёплых объятиях, но с тоскливыми мыслями о неизбежном. Тем осенним утром, когда Фрэнк вместе с другими молодыми мужчинами забрался в поезд, ведущий в худшем случае к гибели, Джерард пришёл его провожать. Он не хотел, зная, что это разобьёт ему сердце, но понимал, что, возможно, это последний шанс прикоснуться к Фрэнку и посмотреть ему в глаза. Джерард стоял у самого края перрона, в то время как Фрэнк необычайно весело рассказывал о том, как скоро вернётся и как счастливо они заживут. Он стоял на ступеньках, ведущих в последний вагон и лгал, стараясь себе и Джерарду внушить, что печального исхода просто быть не может. Джерард же смотрел на него снизу вверх, одной рукой сжимая свою трость, а второй хватаясь за перила у двери поезда, и едва сдерживал слёзы. — Я люблю тебя, а весной, — прошептал Фрэнк, цепляясь за воротник его пальто и коротко, пока никто не видит, целуя в губы, — весной всё будет хорошо, вот увидишь. — Ты только возвращайся ко мне, — всхлипнул Джерард, подаваясь вперёд и чувствуя, как чужое дыхание обжигает его кожу. Он крепко обхватил руку Фрэнка, скользя подушечками пальцев по тёплой ладони. Поезд медленно тронулся, вынуждая Фрэнка расцепить пальцы, отпустить Джерарда и, прижавшись к открытой двери вагона, с грустной улыбкой смотреть, как уплывает перрон, а вместе с ним и единственный любимый человек. Джерард, ни капли не раздумывая, сорвался с места и что было сил бросился вслед за поездом. Хромая, он отчаянным жестом протянул руку к Фрэнку, а тот, в последний раз взглянув на него, необычайно грустно улыбнулся на прощание и скрылся в дверях вагона. Поезд въехал в тоннель, скрыв от глаз бегущего за ним человека, а затем где-то вдалеке раздался пронзительный гудок, словно говоря громкое и торжественное «до свидания!». Джерард остановился, сжимая трость, и поморщился от резкой боли в ноге, однако боль в груди была куда сильнее. — Ты только возвращайся ко мне, — сквозь слёзы прошептал он, глядя в темноту тоннеля. — Обязательно возвращайся.