дрейфующие облака.

Скоро каникулы. Весна пробивалась в окна, стучала ветками расцветшей сакуры по окнам, посылала свои лепестки блуждать по коридорам школы. Теплый ветер, почти летний, он пах сыроватой землей и свежей травой, хулиганил, колыхая занавески, румяня щеки детей, разгуливал по закоулкам школьных коридоров. Мицуя думал, что это конец. Весна, все-таки. Мицуя ошибался. Надо же, на улице такая солнечная погода, но глядя на него, Такаши был уверен, что вот-вот наступит гроза. Ран возвышался над ним долговязой фигурой. При желании Мицуя все равно смог бы прошмыгнуть, скрываясь от него в кабинете кружка шитья (хотя нет, лучше подальше от него, потому что Ран непременно пустился бы за ним и напугал девочек, которые мирно сидели в классе, занимаясь шитьем), или спрятался бы где-то поближе к спортивному залу, где было достаточно людей. Но все равно не сделал этого. Мицуя всегда был честен с самим собой. Но что касалось Рана — это оставалось иррациональным всегда. Даже искаженным, непонятным, запутанным. Он не убегал и стоял на месте, подняв голову и смотря на него. Ран нависал над ним длиннющей фигурой с такими же длинными руками, опираясь ими о стену, заключая Такаши в своеобразную невидимую клетку. Мицуя смотрел на него и не понимал, он абсолютно точно не понимал выражения его лица. Если бы его глаза не были такими непроницаемыми, Мицуя вмиг его раскусил, но Ран был особенный. Такаши никогда не понимал, что творится в его голове. Мицуя смотрел и думал: и правда, будто бы вот-вот начнется гроза. В его взгляде было что-то такое до одури промозглое, холодное, жутко пугающее и, пожалуй, чертовски грустное. — Что-то хочешь сказать? — первым нарушил молчание Такаши. Вдвоем на весь коридор второго этажа. Некоторые ушли домой, другие разбрелись по кружкам доделывать свои срочные дела, потому что скоро лето, и школа будет закрыта, а кружки по интересам — тем более. Коридор был наполнен солнечным светом и ощущением скорых долгожданных каникул. И это также значило, что вот-вот настанет выпускной, но вовсе не у Мицуи. — Я всегда держал себя от тебя подальше, знаешь. Ты хороший парень, Мицуя. Всегда такой правильный, добрый, ко всем внимательный, но честный. А меня ты всегда избегал. И это, на самом деле, правильно. На лице Рана появилась улыбка. То ли Мицуе надо расслабиться, то ли наоборот бояться — он не понимал. И по сей день Ран был и остается единственным человеком, чьи эмоции он не может понять. — Тогда что тебе от меня сейчас надо? — Я просто хотел сказать, что школу я наконец-то закончил и скоро уеду отсюда. Выпускной все-таки. Мне это нравится, ведь я свалю из этой дыры. Только я так и не смог стать тебе хотя бы другом, не говоря уже о большем. — Это признание? — Можешь считать, что да. Я никогда не подходил к тебе близко, как бы мне ни хотелось. Ты же такой хороший мальчик, а я… ну, плохой, получается. Ты знал это и сам меня избегал. И я знал это. Как ни крути, мы бы с тобой не сошлись, но я всегда смотрел на тебя и думал о тебе, — Ран усмехнулся. — Но считай, что уже поздно, и я просто ставлю тебя перед фактом. И просто валю с этой дыры без сожалений, теперь меня ничего не держит. Мицуя не был в замешательстве или расстройстве. Он всегда старался принимать решения рационально, умел распутывать сложный клубок своих мыслей, быть самому себе слушателем, рассказчиком, психологом. Рациональность Такаши — его конек, его сильная сторона. И поэтому он здраво рассудил держаться от него подальше. Это было самым правильным решением — Ран всегда оставался тем самым проблемным учеником: дрался до пелены в глазах, до хлынувшей крови, считал, что для достижения собственного авторитета и победы все средства хороши. Не вылезал из кабинета по воспитательной работе, часто попадал в полицию. Следует различать типичных школьных драчунов, которым лишь бы повеселиться да сломать кому-нибудь нос, и тех, кто изначально был плохим. Просто плохим. Просто таким человеком, с которым лучше не связываться — эти люди обязательно рано или поздно погубят тебя. Косвенно ли, напрямую ли, но. Была только одна загвоздка — к сожалению, всегда есть такая сложная штука, которая называется чувства. Они никуда никогда не исчезали, просто Мицуя здраво рассудил, что его жизнь не должна быть подвергнута опасности, сомнительной компании, криминалу. Это правильно, как и сказал Ран. Он наконец выпрямился, все еще возвышаясь над ним, но Мицуе уже стало легче. Такаши думал: это правильно. Все, что он сказал, правильно. — Ты мне очень… нравился. Бывай, — и пошел прочь. Мицуя только слышал его отдаляющиеся шаги. Такаши повернулся в сторону окна. И правда… ему еще два года учиться в школе, а Ран уже ее закончил, сдал экзамены и может поступить в институт. И Мицуя попытается никогда не вспоминать о мальчике по имени Ран Хайтани, к которому его всегда почему-то тянуло. Весна. Солнце светит нещадно, и весь школьный коридор искрится. Ран уходит в другую жизнь, а у них так ничего не началось и не могло начаться. Потому что он другой, потому что он плохой и опасный. А Мицуя — мальчик рассудительный. Тело Мицую не слушается — он не любит, когда так. Когда ноги сами собой, когда руки сами собой, когда тело живет своей жизнью, а мозг кричит об опасности и не может с этим телом совладать. Как и с чувствами, в принципе. Поэтому Такаши бежит к Рану Хайтани. — Стой, — он не кричит, но в школьном коридоре это слово отдается эхом, и Ран оборачивается. А потом Мицуя запрыгивает на него, обвивая ногами талию, а руками — шею, и Хайтани чуть не падает, но вовремя группируется и заключает его в клетку своих объятий. Мицуя всегда подмечал этот его необычный цвет глаз, и в свете солнца его глаза искрились фиолетовыми кристалликами. — Стой, — зачем-то повторил Мицуя. Хотя Хайтани его уже поймал. Ощущение было, что он испарится прямо у него на глазах и больше не будет ничего: не будет самого Рана, не будет этих неутихающих чувств, как бы ты ни пытался их подавить, не будет упования этими чувствами. Не будет ощущения взгляда на себе, когда ты болтаешь с девчонками на перемене, и бывало, Мицуя посмотрит в ответ, а у Рана — нечитаемое такое выражение лица, но взгляд он не отводит. У Такаши всякий раз сбивалось дыхание, и мысли роились в голове беспорядочно: "Он на меня смотрит, оннаменясмотритоннаменясмотрит". Ничего не будет. Это ведь хорошо, сказала бы рассудительная сторона Такаши. В коридоре никого нет, и можно вот так постоять, купаясь в лучах солнца. — Нельзя же так… просто убегать. — Не ври, Мицуя. Ты всегда так и делал. Давненько, может быть, года два назад, Ран познакомился с ним. Роковая ли это ошибка? Хотелось ли ему переиграть этот момент своей жизни? Не смешите, ему же восемнадцать лет, о каких ошибках жизни может быть речь, они только-только вошли во вкус. — Когда ты уезжаешь? — спрашивает он, почти шепчет, потому что в школьном коридоре их голоса громко отдаются эхом. — Теперь это зависит от тебя, — и улыбка сонного дракона. Они познакомились поближе, когда Рану было шестнадцать. До этого момента только видели друг друга в школе, но ни разу не начинали разговор, чувствуя между друг другом пропасть. Но оказались на одной вечеринке. Ебучее захолустье. Здесь настолько нечего делать, что приходилось выдумывать развлечения самому, создавать группировки, драться, конфликтовать, делить территорию и, наконец, устраивать попойки в сомнительных компаниях. На одну из таких вечеринок попал Мицуя, потому что его упросила сопроводить девочка из их общего кружка — Нане хотелось встретиться с мальчиком, который ей нравился, но в такой компании находиться одной было страшно. Мицуя согласился, чувствуя себя обязанным защитить ее. Если бы что-то случилось, он непременно винил себя за то, что не пришел на помощь. Однако Такаши не любил такие места. Внутри пахло алкоголем. Пьяный громкий пиздеж вперемешку с громкой музыкой. Народу было много, практически все друг друга знали: кто-то косвенно, кто-то встречается бок о бок каждый день в классе и кружке, но это не отменяло того, что что-то могло случиться. Именно поэтому Мицуя здесь и именно поэтому — ему это не нравится. Они с Такаши договорились, чтобы Нана поставила его номер на быстрый набор в мобильнике. А потом она исчезла в толпе. Мицуя не нашел ничего лучше, чем скоротать вечер за болтовней со всякими едва знакомыми или уже давно знакомыми людьми, но алкоголь не пил — важно было оставаться трезвым, чтобы сразу среагировать, если Нане нужна помощь. Где-то вдали бушевало море. Иногда Мицуе надоедал этот звук, потому что слышал он его всю жизнь и не было в этом ничего романтичного. При всей своей любви к маме и сестрам, к друзьям и девочкам из клуба шитья и бисероплетения он мечтал слинять из этого захолустья да подальше. Пусть даже жить в типичной комнатушке-клетке, начать с подработки в круглосуточном магазине — да что угодно, чтобы подальше отсюда. Не слышать этот шум моря, означающий, что он все еще застрял тут как минимум еще на четыре года, а это уже невыносимо. Маленький город — место для старых людей, ищущих покоя. Мицуе, как и всем здесь находящимся и отчаянно ищущим приключений и проблем, было до одури тесно. — Привет, почему скучаешь? Такаши повернул голову к источнику звука, пытающемуся пробиться сквозь толщу громкой музыки. Взглянул на него. Мицуя его знал. Ран Хайтани еще в тринадцать лет стал знаменит на пару со своим братом, когда они организовали бойню на местной свалке техники. Там было, кажется, по семьдесят человек с каждой стороны, и Рана с Риндо тогда вполне целехоньких и невредимых забрали в полицию за организацию массовых беспорядков и нанесение увечий. Благо, не за убийство. Именно поэтому он здесь, но почему-то без брата. Рана Хайтани побаивались. Приходилось частенько с ним встречаться — они учились в одной школе. В Укигуми между тем было всего две школы. — Мне не нравится здесь, — преспокойно сказал Мицуя. Он не знал, как себя с ним вести. — Все же лучше, чем дома, — улыбнулся он и отпил из пластикового стаканчика неизвестную жидкость. — А я тебя видел. — Неудивительно, — пожал плечами Мицуя. — Я тебя тоже и это тоже неудивительно. — Познакомимся? Такаши не хотел. Он никогда не дружил с сомнительными личностями, такими как Ран и его брат, от них веяло каким-то хладнокровием. Они оставались самими собой — никогда не давали ложное чувство комфорта и доброжелательности, и все знали, кто они есть на самом деле и что из себя представляют. Но в данном случае лучшей стратегией было принять предложение, потому что за отказ могло случиться что угодно. — Мицуя, — коротко отозвался Такаши. — Ран, — улыбнулся он. — Но ты, наверное, знаешь. Ну что, Мицуя, хочешь выпить? Не могу видеть твое скучающее выражение лица, я каждый раз вспоминаю, что мы живем в этой дыре. Уверен, тебе будет веселее, давай. Ран протянул ему стакан с напитком, разлитый Хайтани собственноручно при Мицуе. Это обнадеживало. Такаши сделал несколько глотков, не отводя глаз от Хайтани. — Не стоит бояться. Сегодня только веселье и никакого криминала, Мицуя. Ран пугал, но к нему неизбежно тянуло. Прежде всего подкупала его харизма, вечное спокойствие и уверенный взгляд. А взгляд у Мицуи тем временем неизбежно мутнел. Они курили и пили алкоголь, разговаривали обо всем, что приходило в голову. Такаши был парнем общительным и любил своих друзей, только вот часто чувствовал себя будто чуть старше их. С Раном оказалось по-другому — ему теперь было гораздо интереснее разговаривать. Он увлекся в пьяную болтовню — то ли и правда алкоголь подействовал, то ли Ран задействовал свою харизму. — Слушай, я знаю место, где не слышно музыку, там и поболтаем, — улыбнулся он. Они встали, и Хайтани шепнул что-то подошедшему к нему подростку, которому прежде он подал знак, и тот прошмыгнул в комнату, исчезая в ней. Из комнаты выбежали люди. Мицуя был уже достаточно пьян, чтобы вообще попытаться обратить на это внимание. Зайдя внутрь, он огляделся: вроде бы ничего опасного нет. Ран потянул его за руку, увлекая на подоконник и заставляя садиться с ним. Как в тумане — он приблизился, нагнувшись к Мицуе, кладя руку на его талию, увлекая в поцелуй. Как в тумане — у Мицуи закружилась голова от волнения, все-таки никогда он не целовался еще, да и не задумывался об этом. Как в тумане — Ран подхватил его за бедра, заставляя садиться к себе на колени. Как в тумане — Мицуя не против. Ран оказался нежным, хотя можно было подумать обратное. От него пахло пряно-древесным парфюмом и алкоголем, Ран целовал Мицую, оглаживая спину своей загребущей рукой с длинными пальцами. Такаши нравилось, хоть он и не ожидал от себя такого, да и не планировал вовсе, но получается, попал в его клетку. Что ж, в клетке этой ему было приятно проводить время, когда Ран целовал его, когда понемногу снимал с него олимпийку, оставляя в футболке, когда оглаживал его бедра. Когда смотрел на него, и Мицуе правда спьяну казалось, что его фиолетовые глаза сверкают, а может быть, так было на самом деле? Он отстранился. — Расстегни мне рубашку. Мицуя стал пуговица за пуговицей расстегивать его черную рубашку, а когда справился с этим действием, юркнул рукой, почувствовав жар его кожи. Ран был худощав, Мицуя ощущал его ребра, блуждал рукой по ним, будто бы играл на арфе. Переместился к плечу, сжимая его с некой силой. — Теперь я хочу, Мицуя, — голос Рана спокойный, хладнокровный. Ран снял с него футболку и припал губами к его ключицам. Широко лизнул языком — и Мицуя еле сдержался, чтобы не заскулить. Не довелось ему еще почувствовать такое. Такаши обнял его, прикасаясь своей голой кожей к его. Это совсем другое. Все могло бы быть иначе. Зазвонил телефон, и Мицуя с волнением обнаружил на экране имя Наны. К ней приставал какой-то парень. Он спешно надел футболку. Ран схватил его за запястье, намереваясь остановить, но Такаши только сказал: — Давай потом это обсудим. И исчез в гостиной в поисках Наны. Но они ничего не обсудили и даже не вспоминали. Даже не разговаривали больше — Мицуя предпочитал забыть об этом, как бы ему ни было все происходящее приятно. К Нане в тот момент и правда приставал какой-то жирдяй, не принимая ее отказов, и Мицуя, поставив на место придурка, проводил ее домой. Наутро он пошел в школу и невольно узнал о главном слушке этого дня: на той вечеринке произошла массовая драка. Некоторые сбежали, некоторых забрала полиция. Это еще раз напомнило Мицуе, что с Раном никогда не стоило бы связываться, иначе ты просто непременно окажешься в такой же ситуации, ты пойдешь ко дну. Может даже под его руководством совершив непоправимое. Рана в тот день не оказалось в школе — скорее всего его забрали, и Такаши впредь решил держаться от него подальше. Мицуя смотрит в зеркало: ему непривычно видеть себя таким… другим. Это не сразу заметно, но он ведь знает. Мицуя наклоняется ближе к зеркалу и, всматриваясь в отражение, вглядывается в собственные в глаза: они блестят. Вдевает различной формы сережки в уши, причесывается. Почему-то теперь эта обычная рутина кажется другой — через пятнадцать минут он спустится вниз, где его будет ждать Ран, и Мицуя как будто бы хочет выглядеть хорошо для него. По-особенному. И подкрашивает глаза черной подводкой. У него получается весьма умело и аккуратно, потому что он часто готовил сестер и девочек из кружка шитья к школьным фестивалям и успел себя неосознанно понатаскать. Подкрашивает тонкой линией снизу. Смотрит в зеркало. Мицуе нравится, что внизу его ждет Ран. Хайтани смотрит на него взглядом пытливым, пробирающим, и Мицуя глядит в ответ. — Ты классный, — первая фраза вместо обыкновенного «привет». — По твоему лицу никогда не скажешь, что тебе вообще что-то может нравиться, — отзывается Мицуя, начиная играть по его правилам — никаких «привет» и «как дела». — Иногда это пугает, — он подходит ближе к Рану. — Что в твоей черепушке? На лице Рана появляется ленивая улыбка. — Я всегда открыт для тебя, Мицуя. Теперь открыт. Можешь вскрыть мне мозг. Они садятся на мотоцикл Рана, и Мицуя, сидя на заднем седле, цепляется за Хайтани, обхватывая его крепко руками. День необычайно солнечный. По-настоящему летний. Они едут на мотоцикле вдоль дороги, выложенной по берегу моря — ненавистного моря, которое уже тошно видеть. Оно красивое и переливается на солнце, но им обоим это уже надоело. Видеть каждый день это море, его искрящиеся волны, а позади него — осточертевший город, где все друг друга знают. И Мицуя знает тоже, что завтра кто-нибудь непременно ему позвонит и спросит, гулял ли он с Хайтани. Это обычное правило маленького городка: все лезут в жизни друг друга, потому что им скучны их жизни. Хотелось сбежать. Пока что некуда, по крайней мере Мицуе, поэтому Ран на мотоцикле везет его только лишь в лес, в котором каждый из них бывал и ни раз. Мицуя держится за Рана крепко-крепко, с каждой секундой все больше осознавая: еще день, еще денечек и он уедет, Такаши даже этого не заметит. Естественно, он будет жить такую жизнь, которую только захочет, с его-то харизмой и родителями. Он может в любой момент сбежать отсюда, начать жить по-другому, перечеркивая прошлые моменты жизни, и совершенно не вспоминать, кто такой Мицуя Такаши. Осознание этого делало немного больно, и он все думал: а правильно ли я поступил. Лес искрится светом в этот майский день. В Укигумо и так никто не украдет мотоцикл, потому что все друг друга знают, а уж мотоцикл Рана Хайтани не украдут точно, так что парни оставляют его прямо на опушке, прежде чем скрыться в лесу. Там высокие папоротники скрывают их ноги, а подошвы кед тонут в мягкой земле. Мицуя смотрит на спину Рана — тот впереди, пробивается через густо растущие папоротники и тащит Такаши, держа за руку. — Куда идем? Просто куда-то? Ран поворачивается в сторону Мицуи. — Просто куда-то. Можем остановиться, поцеловаться, можем пойти дальше, и я покажу тебе старую деревянную заброшку, где мы с Риндо проводили время в детстве. Точно знаю, что она не разрушена. Я ездил, проверял. Хочешь? — Да, давай посмотрим. До заброшки добираться далеко, и они то разговаривают, то молчат — слишком много прошло времени и сейчас уже поздно знакомиться размеренно, болтать без умолку, не чувствовать неловкость, поздно внезапно становиться закоренелыми друзьями или безумными возлюбленными. Все уже слишком поздно. — Ты собираешься поступать в университет? — Конечно. Знаешь, если б я не сдал экзамены хорошо, мне бы было даже без разницы, куда поступить, лишь бы съебаться отсюда, иначе отец заставит меня управлять его сраным рестораном, — усмехается. — К черту это. Хочу в Токио. Мицуя открыто не обижается на эти слова, но что-то внутри него грустно забивается в угол, повторяя про себя: «Ты оставишь меня здесь, я не нужен, ты оставишь меня здесь, я не нужен». Внезапно после двух лет намеренного избегания друг друга так катастрофически мало времени, чтобы провести его вместе. — Я тоже хотел бы. — Уедешь. В горле застревает вопрос: «Будешь ли ты меня там ждать или мы просто играем сейчас во влюбленных, проводя друг с другом время, чтобы потом об этом всем забыть?» — Уверен, ты станешь каким-нибудь известным модельером, и я, однажды проходя по улицам Токио, увижу билборд с твоей новой коллекцией чего-то там. Вот скажи, что тебе нравится шить больше всего? — Костюмы. — Представляешь, я куплю какой-нибудь дорогой костюм и вдруг узнаю, что это твоих рук дело. И я подумаю: черт возьми, когда-то я с ним целовался в лесу, возил его на мотоцикле, трахал на заброшке. И подумаю: крутое было время. И захочу узнать, как у тебя дела. — И что потом? — Потом — все зависит от тебя, Мицуя. Я позвоню тебе по твоему старому номеру, ты только его не меняй, хорошо? Я позвоню и скажу: "Привет, это я, Ран Хайтани, было дело — мы с тобой круто провели время, хочешь повторить?" Такаши все думал: а как отреагирует тот будущий я, может, он уже забудет к тому моменту даже его имя. Ладно, это невозможно, потому что оно очень красиво звучит и пахнет орхидеями. Может быть, Мицуя смутно будет припоминать эти дни. Может быть, он не проникнется никакими чувствами вновь и не скажет: «А давай встретимся?», потому что ему уже будет плевать. Семья, дети, все такое. «Я занят, пока», — скажет спокойным голосом. — Зациклились мы на будущем, получается. А как же настоящее? — вновь он поворачивается к Такаши, но затем отворачивается снова, однако все еще держит его за руку, пробираясь сквозь заросли папоротников. — Вот и дошли. Мицуя думал, что это будет бетонный небольшой недострой, но перед ним предстал полуразвалившийся деревянный дом. Пришлось залезать на крышу, потому что снизу все густо заросло травой. А вот внутри крыши было неожиданно чисто: никаких тебе обломков и пыли, наверное, Ран заведомо не просто проверил это место, но и выкинул весь мусор. Если выглянуть в окно — мхи да накипные лишайники облюбовали это место. Вокруг ни души, только лес. Великолепное место, чтобы стать чьим-то тайным убежищем. Всякий путник, проходя тут, будет уверен, что это давно не жилое заброшенное место, в котором невозможно найти что-то полезное или хоть сколько-нибудь интересное. И на крышу скорее всего не заглянет. Идеально. — Здорово тут. — Мы с Риндо здесь ночевали, когда ссорились с родаками. Ну или если я ссорился — Риндо уходил заодно со мной и наоборот. — Кто-то знает об этом месте? — Несколько парней разве что. Да это и неважно, расслабься, — Ран вновь хватает Мицую за руку, утягивая за собой. Такаши садится на его колени и оказывается лицом к лицу с ним. Достаточно близко. Страшно прекрасное чувство. Ран растягивается в улыбке сонного дракона. — Жаль, что твоя подружка тогда позвонила. — Я изначально пришел, чтобы сопроводить ее. Я не думал знакомиться с тобой, ты в курсе, как тебя боялись? — Конечно в курсе, дорогой Мицуя, — он берет руку Такаши в свою и легонько целует костяшки пальцев, смотря исподлобья. — Но тогда это тебя не остановило. — Я был пьян. И у тебя дар располагать к себе людей, знаешь же. Я и повелся. Но потом я понял, что ты опасный. В тот день вы устроили массовую драку, я помню это. — Это Риндо устроил, а я поддержал, — улыбается. Подонок. — Я всегда думал о том, какие решения принимаю. Бывают люди такие, которые рубят сплеча, делают что только в голову взбредет. Я чувствовал, хотя нет, знал, что ты плохой человек. — Что сейчас изменилось? Я все такой же, Мицуя. — Да. Только вот ты уезжаешь. И я подумал: блять, я просто хочу быть с тобой, хотя бы день или два, когда ты там решишь уехать. Договорив сказанное, Мицуя первым целует Рана — сразу глубоко, сразу проникая языком. Обнимает за шею — хочется задушить. Целует самозабвенно и почти становится пьяным, хотя они не пили. Они абсолютно трезвые, но разум у Такаши затуманивается, будто бы он залпом влил в себя крепкий алкоголь на голодный желудок, и практически сразу же ему ударяет в голову. Ран цепляется за его спину, оглаживает ее с нажимом, резко хватает за обе ягодицы, сжимая в своих руках. Тут же с легкостью преодолевает небольшое препятствие в виде двух слоев одежды, но летние брюки свободного кроя такое себе препятствие, так что Ран, целуя Мицую, хватает его за голую задницу. Мицуя стонет в рот. Ему нравится, что Ран такой открытый — не стесняется, не жмется, трогает его всего, прям как Такаши хочет. Может быть, так и есть — наверняка не сидел и не куковал в грустном ожидании, когда же ему перепадет от Мицуи, он почти в этом уверен. Но все же он не против, Такаши наоборот считает себя неопытным и ему нравится учиться. Они целуются очень долго, так что Мицуе кажется, что его губы опухли. Ран посасывает нижнюю губу. Кладет его на деревянный пол, нависает сверху, расставив вытянутые руки по обе стороны от Мицуи. — Ты весь красный. — Да, — усмехается Мицуя. — Лето же, жарко. Но на самом деле ему нестыдно признаться, что у него внутри бушуют чувства, так тщательно скрываемые все эти два года. Такаши умело скрывал их под замком, оставляя огромного дракона спать и понемногу увядать. И ему казалось, что когда-то же они исчезнут. Но этого не случается. Теперь, наоборот, обостряется все до болезненно приятного состояния — внизу становится тесно и очень хочется что-то с этим сделать. От Рана пахнет тем же парфюмом, от его волос — типичным мужским шампунем, мятно-бодрящим. Мицуя снимает с него резинки и расплетает косички. Треплет волосы — мягкие-мягкие, наверняка он заботится о них, как о своем главном достоинстве. Ран ложится рядом, и Такаши переворачивается так же набок, перебирает пряди его волос, потом приглаживает. В этот ебучий момент горло сводит от нежности — Рану даже страшно, потому что он никогда такого не чувствовал. Свойственно ли драконам чувствовать нежность? Ран думает об этом. В голове не укладывается: драконы — это всегда ярость, хладнокровие и кровожадность. Драконы — это всегда страшно. Но Мицуе не страшно. Такаши уверен, что он его никогда не приручит. Они же не в чертовой дораме, где хорошая девочка делает из плохиша такого же хорошего парня, мол любовь способна исправить кого угодно. Может и способна, но не в этом случае, не вытащишь из Рана его сущность. Но Мицуе не страшно рядом с ним находиться, только жаль, что все не как в классном романтическом фильме, над которым он бы пустил слезу, пока его сестрички уже во всю плакали над концовкой. Ран не хороший персонаж — его не исправит ни Мицуя, ни какая-то девушка, он не заведет семью и троих детей. Но нежность поперек горлу, и Рану даже физически больно от нее. Такаши хороший, и от этого даже обидно. Мицуя перебирается на лежащего Рана, садясь на его бедра. Хайтани смотрит — Мицуя, на самом деле, до одури красив, и румянец этот на его щеках, черная подводка, которая немного потерлась, серый ежик волос — все это так и подначивает сказать правду. — Ты охуенный, — заключает Ран, смотря на него снизу вверх. Они целуются еще долго-долго, и Ран трогает его абсолютно везде. Трогает бедра, сжимая их, кажется, вот-вот до синяков, прикасается к вогнутому позвоночнику, пересчитывает ребра давно расставшись с футболкой Мицуи. Наконец достигает паха, болезненно ноющего, и Мицуя, дрогнув, подается вперед и скулит. Очень хочется. Мало нужно, чтобы кончить, потому что Такаши уже на пределе, да и Ран тоже. Благо в рюкзаке у предусмотрительного Мицуи есть салфетки (что вообще неудивительно — у него всегда с собой бутылка воды, обезболивающее и леденцы для сестер). Рану нравится слышать стон Мицуи. Он стонет у его уха. И так жарко, а тут еще Такаши опаляет своим горячим дыханием. Рану кажется, что у него скоро съедет крыша. То ли от Мицуи, то ли от болезненного осознания, что при всем его желании свалить из ебучего помойного городка, он оставит Такаши здесь, а он только сейчас, вот только сию секунду стал принадлежать ему. Это грустно. Это так, блять, грустно, что хочется выть вперемешку со стоном, когда Ран кончает, пока Мицуя делает последние движения своей рукой. — Хочу, чтобы это никогда не заканчивалось, — говорит Мицуя. Ран тоже не хочет. Только Такаши всегда был гораздо честнее. Они проводят внутри крыши весь день до вечера, на что, в общем-то, наплевать, потому что вовсе не замечают, как этот вечер наступил. Слышится только шум леса — шелестят ветки и листья, и никакого моря, совершенно никакого моря. Возникает ощущение, что в этой темноте они одни — нет, не в комнате, а вообще во всем мире, будто бы остальное кто-то стер ластиком, оставив только их. Хах, будто бы они самые важные персоны в этом мире… Мицуе и вправду так кажется. Он чувствует себя как никогда — собой, хотя думал, что с Раном придется притворяться быть взрослым и переиначивать себя. Телефон на этот раз звонит у Хайтани. — Что надо? Говори быстрей, — недовольным голосом произносит Ран в трубку. Мицуя не прикладывается поближе, чтобы послушать, но из-за тишины слышится очень хорошо, что говорят на том конце. Такаши узнает голос Риндо. — Какого черта? Кто и зачем? До Такаши смутно, но доносится суть обрывками фраз: столкновение и драка, пришлось созвать своих, и главари разыскивают Рана. — Не найдут, — спокойно заключает Ран. — Риндо, я в нашем убежище, так что все в порядке, замолчи. Голос у Риндо почему-то взволнованный, что для него несвойственно. — Значит, звони всем нашим. Я не приеду, — и бросает трубку. — Не боишься за Риндо? — спрашивает Мицуя. — Когда меня нет, он всегда становится за главного, просто сейчас немного запаниковал. Тем более что, когда я уеду, он возьмет управление на себя. А событие так себе, даже ехать не собираюсь. Иди сюда, — притягивает Мицую к себе. И они снова целуются, и у Такаши и правда губы будто болезненно распухли. Мицуя засыпает у него на груди. Не очень удобно спать, учитывая, что все же нет никакой мягкой поверхности. Если бы Такаши знал, захватил с собой походный спальный мешок, но раз уж Ран решил сделать эдакий сюрприз, они засыпают на деревянном полу. Чтобы Такаши не свалился с груди Рана, тот очень крепко обхватывает его тело, заключая руки в замок. Но они все же засыпают несмотря на неудобства. Долго шли через заросли и устали, да и какая-то убаюкивающая атмосфера тихого леса подначивает спать. Нет даже никаких источников света, что еще больше заставляет клониться в сон. Так бы они и проспали до утра, и затем Ран отвез бы его домой, и Мицуя случайно пригласил его на завтрак, познакомил с сестрами. Интересно, они бы его испугались? Дети всегда чувствуют, хороший человек или плохой, это Такаши понял уже давно, потому что сестры хорошо относились к его друзьям, очень любили Хаккая и Майки. Их особенно, потому что они были теми еще детьми внутри, в отличие от других подростков, пытающихся казаться старше, чем они есть. Мицуя слышит рев двигателей и шум ломающихся веток, резко встает, вслед за ним Ран. До него доходит, что источник звука не один, их по крайней мере три или четыре. Но какого черта, это за Хайтани приехали его парни, которые знают о его убежище или кто-то их привел сюда, вглубь леса. А ведь еще постараться надо, чтобы заброшку найти — дорожка-то практически не протоптана. Да и темным-темно сейчас, ничего не видно. — Кто это может быть? — шепотом спрашивает Мицуя. Он бы поклялся, что видел, как глаза Рана опасно блеснули, и ему становится немного страшно. — Так, сиди тихо. Сейчас я спущусь к ним, ни за что не подавай никаких громких звуков, но вот, — он дает свой телефон Мицуе, на покоцанном телефоне-раскладушке высвечивается «Риндо», — очень тихо расскажи ему ситуацию и попроси прислать подмогу. Мицуя кивает, но руки у него холодеют. Каким бы рассудительным и флегматичным парнем, которого мало чем удивишь, он ни был, руки предательски холодеют, и не слушаются пальцы. Ран спускается по канату вниз. Очевидно, если бы они так и сидели здесь, парни рано или поздно полезли бы сюда и нашли Мицую в том числе, чего Хайтани абсолютно не хотел. — Риндо, — шепчет Такаши, и на том конце провода — слава всем богам — отвечают. Такаши, прислонившись к стене, наблюдает: их четверо, но форма другая, насколько вообще видно в этой темноте, где лес освещают лишь фары мотоциклов. Многовато для одного человека, но Мицуя в нем не сомневается, что Ран способен справиться с четырьмя. Он вытаскивает телескопку из-под длинного рукава. Хайтани сказал сидеть здесь тихо, и должно быть, это самое рациональное решение из всех возможных — все-таки Мицуя тут не причем. Ему остается только надеяться, что подмога во главе с Риндо, который должен привезти их к убежищу и показать дорогу, прибудет гораздо быстрее, чем сейчас идет время. Слишком долго… Мицуя сжимает телефон у груди и глубоко дышит, ему кажется, что его дыхание обязательно услышат. Рана сбивают с ног, и он глухо падает на землю, не сгруппировавшись и приложившись головой. Оставшиеся крохи здравого смысла все еще подсказывают Мицуе, что он должен оставаться здесь и ждать, потому что Ран защищает прежде всего его и отвлекает внимание. Такаши уже не слышит голос Рана, тот группируется, лежа на земле и закрывая руками голову. В темноте потерял телескопку. Мицуя в одно мгновение спрыгивает с оконного проема, и ноги пронзает боль от встречи с твердой землей, но тут же исчезает, потому что адреналин ударяет в голову, и он уже не обращает на нее внимание — подбегает и толкает резко, сваливая с ног самого здорового, который пинал по спине. Бьет его, лежащего на земле, кулаками, очень быстро и стремительно, пока он не опомнился, а вслед за ним и другие, но они поспевают, и вот уже Мицую ударяют по голове. На миг перед глазами все плывет, но по-другому не спастись, так что он заставляет себя опомниться и дерется снова. Почему-то сейчас он чувствует себя хладнокровным, особенно собранным и внимательным, хотя несколько минут назад руки предательски подрагивали, сжимая телефон. Ран поднимается, присоединяясь к Такаши, вдвоем сподручнее, хотя все-таки недостаточно, да и с Риндо он гораздо лучше сработался уже давно. Вскоре снова слышатся звуки двигателей, и Мицую ослепляет свет фар, направленных в их сторону. С Риндо приезжают еще по крайней мере человек десять, которые тут же принимаются с упоением и особой жестокостью мстить за лидера, сбивая туши с ног и пиная ногами, как те ранее пинали Рана. Хайтани поднимается, и отдышавшись, с минуту оглядывается, пытаясь найти телескопку. Вскоре все же нашаривает ее ногами и присоединяется, добивая по голове самого крупного парня. Мицуя даже не знает, кто эти люди, вероятно, из соседнего города. Такаши не нравится происходящее. Он покрывается мурашками, когда Ран особенно равнодушно задает вопрос: «Кто рассказал, что я здесь?» Этот голос не сравнится с голосом того Рана, с которым он провел весь день на крыше, обнимаясь и целуясь. Сплевывая кровь, парень в темно-красной форме говорит: «Мучо», и все тут же подрываются, садясь на свои мотоциклы. Ран берет Мицую за руку, направляясь к мотоциклу Риндо, а тот в свою очередь садится к кому-то из пацанов, устраиваясь на заднем седле. Такаши обхватывает Рана руками покрепче, садясь с ним на один мотоцикл. Пересаживаясь уже на мотоцикл Рана, они едут по дороге вдоль моря вновь — но уже не вдвоем, а с целой толпой людей, из одного пекла в другое. Лучше всего было бы Мицуе отправиться домой, к маме и сестренкам, наверняка они волнуются, а он и не предупредил их, что задержится настолько… да и сам не ожидал. Но Такаши держит его крепко-крепко, не может отпустить, потому что страх его потерять заполняет все его внутренности. Надо же, это даже смешно, думает Мицуя, глядя на бушующее ночное море, все равно ведь я его потеряю, не сегодня так завтра, но мне почему-то не все равно. Ран всегда спокоен и хладнокровен, когда бьет человека. Такаши не мешает, только наблюдает, и это глухо отдается внутри ноющей болью. Ему хочется, чтобы Ран был обычным человеком, чтобы он не искал смерти для других и для себя. Он поднимает голову Мучо, держа за волосы, и у того, похоже, разбит нос, и кровь стремительным потоком льется. Отвратительное зрелище. На вопрос Рана, сказанный таким до одури равнодушным стальным голосом: «Ну и сколько тебе заплатили?», Мучо отвечает: «Достаточно», и Ран припечатывает его лицом к земле. Мучо подонок, но Мицуя знает, что у того отец сидит в тюрьме, и сын грезит мечтой вызволить его оттуда. Можно предавать кого угодно, но не своих — Ран придерживается такого правила. Мицуя устал и хочет домой, но не желает оставлять здесь Рана. — Пойдем, — тихо говорит Такаши. Но Ран его слышит. Останавливается. Ран никого, не предупреждая и ничего не объясняя, отвозит его домой. Он доверяет Риндо — тот закончит все дела сам. Они прибывают к дому Такаши, но во двор не заезжают, чтобы звуком двигателя не разбудить никого, останавливаются чуть поодаль. — Обещай, что ты просто сейчас поедешь домой и ляжешь спать, ладно? — говорит Мицуя хриплым голосом. Сам его не узнает. — Обещаю. Слушай, Мицуя, — он подходит ближе, беря его руку в свои руки, прикладывая к своему плечу, как бы подначивая, что он хочет, очень срочно хочет объятий. — Наверное, теперь ты никогда не пойдешь со мной на свидание. Мицуя усмехается. Поддается его движениям, обнимая нагнувшегося к нему Рана за шею и целует его в щеку. — Я сам уже не понимаю себя, — целует беспорядочно то мочку уха, то щеку, то скулу. Волосы его так и остались распущенными, и Мицуя приминает их пятерней. — Давай завтра ты поведешь меня на обычное свидание, мы поедим мороженое, поговорим о всяком. Приведешь меня к себе домой, мы займемся сексом. И больше я тебя не увижу. Ран минуту молчит, сминая его в объятиях своих длинных рук. — Как скажешь. Они делают, как сказал Мицуя: встречаются на следующий день и долго-долго гуляют, едят мороженое прям как будто бы это обычное свидание, и Ран совершенно обычный человек. Он даже смеется, чего Мицуя в нем практически не примечал. И это здорово. Это здорово, думает Такаши. Поезд во взрослую жизнь уходит в 12:27, и Мицуя не сомневается больше, что ему нужно проводить его. У Рана большой чемодан на колесиках, лавандового цвета майка, брюки свободного кроя, и он кажется почему-то совершенно другим, когда Мицуя его видит на станции, придя к нему за двадцать минут до отъезда. Они вместе садятся на скамейку у платформы, где еще нет поезда. Из Укигумо сегодня уезжает достаточно много людей — Мицуя узнает одноклассницу, которая, по-видимому, собралась отдохнуть в Токио с мамой, узнает бабушек и дедушек с местного рынка, старикам вечно не сидится дома. Знакомые и одноклассники Рана — их немного, наверное, тоже собрались покидать этот ненавистный город. — А где Риндо? Попрощался с ним? — спрашивает Мицуя. — Попрощался, а он мне сказал: «Пошел нахуй», — усмехается. — Но, когда я собирался выходить, он крикнул как ошалелый: «Стой!» и чуть не расплакался, подбежал и начал обнимать. Я даже не помню, когда в последний раз мы с ним такими нежностями страдали. — У него такой же дерьмовый характер, — улыбается Мицуя, смотря на Рана снизу вверх. За болтовней они не замечают, как вдали появляется электричка. Во время разговора Мицуя задыхается, когда слышит звук поезда, вибрирующую под ногами землю, у него спирает дыхание, и становится плохо. — Ну вот и все, — Ран встает со скамейки. — Мы с тобой прощаемся так, как будто я не приеду сюда никогда больше. Не печалься, еще встретимся. — И что тогда? Может, у меня появится девушка, и ты упустишь свое счастье? Мне кажется, я классный парень, — Мицуе не хочется разводить тут слезы и сопли, тем более что внутри уже примерно такое состояние — все сжимается от невыносимой боли. — Классный — не то слово. Просто идеальный. Электричка тем временем делает остановку буквально на пять минут и запускает своих гостей в открытые двери. И Рану пора тоже. И Мицуя думает: что я могу сделать? Дальнейшее зависит от нас обоих. Поэтому он просто запрыгивает на него с ногами, скрестив их за спиной Рана и целует, крепко обняв за шею. Ран отвечает — целует самозабвенно, вовсе забыв, что они на платформе далеко не одни. Целует горячо и ярко, впрочем, как и Мицуя. — Чувствую, завтра по всему городу поползут слухи, — усмехается Ран. — Удачи тебе выжить с этими придурками. — Это точно, — ему сейчас это неважно, он обязательно справится. Так вот Ран и уезжает на электричке. Мицуе кажется, что он поступил правильно — ему не нравится жалеть, не нравится думать о несбывшемся. Через две недели Мицуе придется отвлечься от пришивания бисеринок к подолу платья, потому что его телефон вибрирует. На экране старенькой раскладушки высвечивается сообщение: «Я заебался и соскучился. Приеду в понедельник. Жди и поедешь со мной погостить в Токио. Отказы не принимаются».