Набравшись смелости

Heavy Heart — Kevin MacLeod Есть в середине ясных дней такие мгновения, когда в помещениях, слишком заполненных золотыми украшениями и узорами, солнце, пробивающееся через окна, и драгоценный метал сливаются в одном потоке, пропитывающем светом даже сам воздух. Как раз таким был тронный зал императорского дворца со всевозможными богатыми украшениями на колоннах, статуях, двух престолах и небольших лестницах, что в полдень блестели необычайно ярко и слепяще. По этой причине, в особо безоблачные летние дни здесь было бы трудно работать, но лёгкие алые занавеси и контрастная насыщенно-красная отделка всех поверхностей комнаты умело справлялись с функцией поглощения лишнего света, если его становилось до невозможности много. В этой зале было два трона. Сегодня каждый из них был занят законным хозяином. На большом, центральном месте пребывала женщина, непринуждённо, но идеально и грациозно держа осанку. Волосы цвета весны были аккуратно собраны в небольшой пучок, и две симметричные густые пряди с обеих сторон спадали на плечи, как произведение искусства храмового архитектора. Она — главный человек в стране, императрица Кумано Ичихаре, и это можно было понять даже без возвышающегося трона и золотой комнаты. Справа от неё, на точно таком же троне, только поменьше, в достаточно свободной позе расположился мужчина с треугольным подбородком и отточенными чертами, оттенявшимися яркой приятной улыбкой, не покидавшей лицо ни на секунду. Его глаза-янтари бегали по строчкам на пергаменте, хотя кто-то очень зоркий заметил бы, что иногда он переводил взгляд на императрицу и задерживался на полсекунды, незаметно и смущённо усмехаясь. Иногда во время работы мужчине приходилось откидывать жемчужные с шёлковым блеском волосы, что были не очень аккуратно собраны в низкий хвост, поэтому и попадали на глаза. Это Ху Цзяо — правая рука императрицы, если не обе сразу. Хотя он всегда старался сдерживать собственную эмоциональность, при своей госпоже мучительно сжимающая грудь теплота становилась большой преградой к спокойствию. По освещению помещения можно было понять, что день сейчас уже приближается к своему окончанию, неохотно уступая вечерним сумеркам. Сегодня для удобства императрица и её главный помощник решили быстро доделать бумажную работу сразу после одного важного приёма, поэтому старались не отвлекаться и усердно вчитывались и подписывали сероватую бумагу, иногда приказывая снующим в разные углы комнаты слугам что-то принести, при этом Ху Цзяо очаровательно улыбался и попутно шутил, а Кумано поторапливала их едкими замечаниями и ледяным тоном, который всегда звучал невероятно строго и убедительно, несмотря на мелодичный и переливающийся голос. Ху Цзяо любил смотреть на свою госпожу. Он мог любоваться ей долго, и в каждом её движении, в поставленной речи, случайно выдавшемся из причёски локоне, во всех брошенных в его сторону взглядах маг видел истинную, идеально огранённую нежность, скрытую в глубине строгого облика императрицы, как прозрачный алмаз в чёрной горной породе, не менее прекрасной снаружи, чем сам драгоценный камень. Правая рука императрицы уже давно был зачарован любой деталью личности роковой женщины, так умело и жёстко ведущей свою страну твёрдой рукой и предотвращая любой намёк на измены. Возможно, слуги это замечали; возможно, стражники это замечали... Даже, может, сама Кумано, только она этого не показывала, бывая с Ху Цзяо такой же властной, как и с другими. Конечно, монаршая особа наедине с советником была нежнее, но маг списывал это на привязанность, ведь аристократка доверяла ему из-за исключительной верности и преданности. Однако беловолосый не хотел терять надежду. В этот миг, кажется, он забыл себя одёрнуть и засмотрелся на Ичихаре лишнюю секунду, так что женщина неожиданно заметила на себе затуманенный взор. Их взгляды пересеклись: янтари и проникновенные зёрна граната, и императрица усмехнулась мужчине одним глазом, тем, что не был скрыт под повязкой. — Достаточно, — она подняла руку в подзывающем прислугу жесте, — Даже с такой вялой подмогой, — со сладкой издёвкой протянув последнее, — Мы довольно быстро справились, — её шея слегка вытянулась в сторону пары смятых авторитетом правительницы работников, а губы дрогнули в ухмылке — Унесите бумаги и принесите нам как обычно... — последнее обозначало рисовые шарики и зелёный чай для самой императрицы и острую закуску с чёрным чаем для Ху Цзяо. Замотавшиеся слуги только сорвались с места, как беловолосый мужчина уверенно, но с некой опаской обратился ко всем присутствующим, но прежде всего к своей правительнице: — Госпожа, мне надо сказать кое-что с глазу на глаз, очень важное. — Да, важную информацию нельзя говорить при не самых надёжных лицах, — и взмахом руки отозвала всех, кроме своего главного помощника, особо выделяя в реплике некоторые слова. Так два мага остались только вдвоём. Ascending the Vale — Kevin MacLeod — Что-то настолько важное, что касается только императрицу и её самого преданного поданного? — теперь женщина не удержалась от поддёвки по этому поводу уже своего близкого помощника. Да. Да, то, что касается только императрицу и её самого преданного подданного. Чувства Ху Цзяо, которые он набрался смелости высказать, не тратясь на сдерживание эмоций и слов. Он снова засмотрелся на свою зелёноволосую повелительницу. У неё на руках каким-то образом незаметно оказалась большая нефритовая змея — Шики, что-то лепетая шершаво касающимися ушей звуками. Императрица внимательно слушала тихие слова змеиного языка, иногда одаривая помощника взглядами. Когда Шики произнесла только ей и Кумано понятное послание, последняя кратким жестом позволила Ху Цзяо начать. Тот слегка покраснел. Его, конечно, не трясло, но всё тело горело, а не сказанные слова таяли во рту так тепло и расплывчато. Тревога определённо была, но не такая сильная, как заглушающее её чувство. Казалось, что как только маг начнёт, его бархатистый голос заглушится хрипотой и надломится под тяжестью мыслей о красивой и повелительной Ичихаре. Но этого не случилось. Это была уверенная речь, туманом слоящаяся по стенам, потолку и здешней утвари, со всех сторон обволакивающая аристократку мягкой искрящейся росой искренних эмоций Ху Цзяо. — Императрица, твои приказы всегда остры, так как произнося их, ты ранишь меня прямо в сердце музыкой твоего ума и твоего голоса. Твои руки распоряжаются людьми и распоряжаются мной, ведь твои пальцы проникают к моему сердцу и сжимают его. Кумано, ты для меня повелительница величайшая из всех, кого знает Япония, ведь ты повелеваешь не столько моими действиями, сколько моими сантиментами, — тут блистающая улыбка придворного мага прорезалась во всей своей ясности, — Я опутан твоими волосами и не хочу выбираться. Твоё существование отменяет ценность всех произведений искусства вместе взятых, ведь они не что перед одной тобой. Я готов служить тебе вечно не как императрице, а как женщине, которая хранит мои чувства в надёжном тайнике собственной душе как обещание верности. Я до краёв заполнен мыслями о тебе, будто ты — высшая стихия, озарение, посланное нам богами. Я бы хотел изучить каждое колыхание твоих губ при дыхании и стать твоим дыханием, чтобы вечно и нежно касаться твоих губ и твоей шеи. Я уже близко чувствую твоё дыхание — это та щекотка, тревожащая мою грудь изнутри. Я не найду слов, которыми можно описать тебя, ведь единственное достойное слово, которое я когда-либо произносил — это «Кумано». Он шумно, прерывисто выдохнул. Прошло полсекунды, и тогда его муза рассмеялась. Ху Цзяо тут же застыл и вечный блеск янтарей помрачнел. Кажется, это было зря. Не стоило и надеяться, что идеальная во всём женщина, могущественная волшебница, воспримет его, обычного придворного, всерьёз. Он просто подданный... — Глупый Ху Цзяо, — нежность просачивалась через насмешливость, — Зачем так распыляться в очевидном? Ты сам знаешь, что это взаимно. Gymnopedie No. 1 — Erik Satie Дворцовый сад был, кажется, самым прекрасным и романтичным местом всей Японии. Особенно вечерний. В основном здесь были цветы с ванильными и облачно-розовыми лепестками, особо выделяющимися яркостью в естественной темноте, а большое количество изумрудной зелени контрастировало с цветом моложавых яблок — цветом волос Кумано. Сейчас, когда она стояла на крепком, как её нрав, деревянном мосту над молочно-лазурным ручейком, со струящимся звоном протекающим меж крупных плоских камней, и в окружении ароматных крупных хризантем, таких ажурных, как украшения на личном троне женщины, Ху Цзяо очень хотелось поцеловать императрицу. Теперь, когда преград в виде нераскрытых чувств не было, он, чувствуя себя свободно и окрылённо, уверенно переместился к повелительнице. — Там, где ты, любое место становится красивым. — Если ты хотел получить разрешение на желаемое, не скрывац намерение за лестью, — перелив её смеха утонул уже на вздохе губ Ху Цзяо около её собственных.