До скорой встречи

Глава 1 Когда Хутао впервые встречает Яньфей, закатная безмятежность мягко заволакивает сонный и усталый городок и на горизонте, томясь и пылая на кончиках каменных крыш, догорает алое солнце, ускользая в низы пологих долин. В этом году плакучий июль, решая приберечь грозы до следующего раза, завершается в виде пятнистых бликов, просачивающихся сквозь листовую рябь, и порывов теплого ветра. Тот нежится о чьи-то щеки и позволяет себе ненадолго прокрасться под чужие одежды, пока прохожие отвлечены рутинными беседами вдали от разжигающегося на небе костра; малые еще искры вскоре обернутся пламенем и превратят нависшие ватой облака в обугленные горсти пепла. Повсюду разлетаются детские голоса, во время игры в пиратов выпрашивающие друг у друга лотосовые чашечки, а следом, в унисон, шуршат им деревья. От такой беспечности сердце сжимается в тисках. Хутао тоскливо разделяет с собственной компанией место у круглого стола в маленькой чайной и, подпирая рукой щеку, водит пальцем по деревянным трещинам, рисуя незамысловатые круги. Пустые чашки, наполняемые до этого уже несколько раз кряду, вопросительно глядят на девушку: почему же одна в такой славный вечер? Этот день не выделяется из вихря всех предыдущих ровным счетом ничем, ни единой вещью, но скребущая печаль все же взяла сегодня верх, заставив девушку тихо, в крайне не свойственной ей манере, сидеть, сливаясь с окружающим миром — таким же тихим и беззаботным, — в самом уголке уличного заведения. Тоска щемит сердце и пережёвывает легкие, но ощущается это даже как-то по-садистски приятно, словно сразу после этого она обливает изнутри все тело медом. Дышать, впрочем, становится немного трудно, в особенности в те моменты, когда взгляд упирается в нередкие кучки людей, всем своим видом кричащие о необычайности и удивительности уже покидающего их дня: смеются беспрерывно, улыбаются лучисто. Хутао невольно ловит себя на том, что, быть может, немного, совсем малость, завидует — но, чему завидует, решительно не понимает. Смотрит, разглядывает каждого прохожего уже до неприличного долго и все равно не понимает, однако взгляд переводить не собирается, ведь с каждой минутой это все более и более начинает походить на игру, а проигрывать у девушки не в привычке. Что в них такого, чего лишили ее? Но, когда Хутао впервые замечает Яньфей, эта глупая азартная идея вместе с глупыми необдуманными мыслями в одночасье забывается. Первой вещью, которая привлекает в стоящей неподалеку девушке, становятся ее розовые волосы, переливающиеся так ярко, точно по всей длине осыпаны перламутром. Сквозь них само солнце пропускает свои руки, нанизывая шелковые пряди на каждый из пальцев, путается и играется, оставляя на макушке стаю солнечных зайцев. Второй вещью — ее едва уловимый блеск в глазах, заметный даже с того расстояния, которое разделяет их обеих. Не тот блеск, рожденный преломляющимися лучами, а тот, что безвольно и бездумно скапливается в радужке, когда разговор заходит в ту тему, от которой сердце трепещет и даже глаза сами радуются. И третьей — то, с каким живым настроением и превеселым видом беседует она с обычным лавочником, торговцем мороженого, будто он самый что ни на есть родной человек для нее во всем этом свете. Из всего сказанного до Хутао долетают лишь смешки и краткие улыбки, пока обрывки дальних фраз стираются на полуслове, отчего невозможным становится даже краем уха подслушать столь животрепещущий разговор. Впрочем, у Хутао как-то легко и быстро пропадает интерес к ним — теперь она задумывается о том, что, кажется, тиски где-то внутри совсем немного усилились. Что-то призрачное и фантомное летает в воздухе — от этого дышать труднее, от этого всеобщая духота обваливается на одни ее только плечи, или же так просто кажется? Ощущение, будто весь мир только что, в сию же непроглядную секунду, сжался до атома, и в центр его поместили Хутао, а ей нужно как-либо срочно и без промедлений оттуда выбраться — тоже лишь что-то, что кажется? Девушка, на доли секунд охваченная необъяснимым оцепенением, когда каждый малейший шаг вперед — как с кандалами переступать через преграду, — чувствует, словно время, осыпаясь песчинками, наконец-то застывает, а кругом разрастается тишина. И от чувства этого хочется взвыть, потому что оно не кажется больше таким по-садистски приятным, как получасом ранее, но внезапно все действительно замолкает и дышать становится в тонну раз легче. Хутао переводит взгляд обратно на незнакомку: та все так же непринуждённо усмехается вместе с лавочником, только теперь в руках с мороженым. Она смотрит, а внутри нее словно опадает судорожный вздох: нечто в самых недрах, в самих внутренностях, скручивая желудок и подбивая ребра, назойливо стучит и мечется, пытаясь подать знак, донести, что что-то, кажется, не так — не так, как должно было быть, как было привычно когда-то, будто это что-то с корнями вырвали и бездушно отняли. Девушка, для которой секунды растягиваются в резиновую вечность, хмурится и прилагает все свои силы, чтобы вспомнить что-то, что больше не находится в ее руках. Тщетно, однако, — она вновь оглядывается и замечает всю ту же вечернюю городскую суету, все тех же людей вокруг и все ту же смеющуюся девушку. А мороженое в ее руках стремительно тает. Солнце тем временем уже почти окончательно скрылось, и небо, заплывая в пудровых разводах, остается на попечительство щербатой луне. Но у июля, впрочем, совсем иные планы: он, ради чистой шутки или же от всецелого безделья, сталкивает между собой оставшиеся облака, вынуждая их разрываться грохотом, и дымчатое небо сгущает над целым городом поздний мрак. Небольшая площадь, вобравшая в себя десятки проходимцев — подлинных счастливцев, не перестающих заливаться усмешками, — речным течением распускает их всех по своим гнездам; или по чужим, тут уж как повезет. Хутао наблюдает за тем, как девушка с розовыми волосами бросает лавочнику что-то напоследок и, раскидываясь своими безупречными улыбками, медленно и осанисто, правда, чуть ли даже не вприпрыжку — до того радостно, — отправляется прочь, подальше от настигающих сумерек. Хутао же предпочла бы остаться на месте, продолжить и дальше вырисовывать по дереву невидимые фигуры и линии, вгоняя в пальцы занозы, но хозяин чайной вынужден отказать ей в этом, взглядом своих не самых приветливых глаз указывая на поздний час. Домой она, правды ради, идти всё-таки не собирается: куда там, когда мрак уже потихоньку накрывает свои излюбленные карточно-доминошные домики теплейшим летним одеялом, оставшимся от полуденного зноя, и аккуратно и трепетно вывешивает для них на небе бумажные звезды. Этой ночью Хутао проведет за очередными стихотворениями, а главной деталью их станет девушка с персиковыми прядями и, кажется, изумрудными глазами. Она сделает все, что только будет возможным, в бесполезных попытках избавиться от шуршащих бабочек в районе живота, причиняющих не то боль, не то даже упоение: ей до сих пор чудится, что от нее словно что-то скрыли, словно этим вечером она побывала на спектакле, где сама и играла. Бессмысленно, однако, — остатки образа ребят в дремах глубокой ночью, а наутро, как назло, не оставляют и следа после себя. Глава 2 Хутао, на самом деле, никогда, даже для толики приличия, не пыталась прятать и скрывать ни себя, ни какую бы то ни было часть своей многогранной и необычайной личности, так что с горькими последствиями — появляющимися в результате нередких потребностей — и нередкими потребностями — появляющимися в результате горьких последствий — ее ребяческой и порою совершенно детской стороны окружающие сталкивались не раз. Через что только ни прошли люди, заслужившие зваться ее друзьями, чего только не видали ее подопечные. Однако единственная, пожалуй, вещь, к которой она непременно относится с самой что ни на есть серьезностью, собранной со всех возможных внутренних ее уголков, — это работа. Приняв скромное бюро от покойного нынче дедушки, она возглавила его со свойственной ей в подобных делах скрупулезностью, чего, правды ради, не ожидала от нее ни одна живая душа в то мгновение. В такие моменты ее внутренний ребенок затихает, уходит на покой и не беспокоит более по незначительным мелочам, как это случается в любое другое время, и Хутао, хватая и сжимая все силы в руках, отправляется ворошить те бумаги и документы, которые, бывает, не желает ворошить никто: то ли от неимоверной их скуки, то ли даже от сложности. Этим вечером, как и многими вечерами до этого, а нередко и даже ночами - чего от девушки можно было ожидать менее всего, - она восседает над рабочим столом, по размерам немного превосходящим ее саму и, ко всему прочему, доверху заваленным разного сорта документами из архива, и, все чаще издавая утомленные вздохи, закапывает себя все глубже. В голове беснует целый рой пчел, отчего здраво мыслить и стараться не упустить из виду какую-либо ошибку становится все более и более непосильной задачей. В конце концов, изрядно устав, Хутао отвлекается на часы и думает о том, что все сотрудники, должно быть, уже разошлись. Чувствуя, как кипит голова, она все же решает ненадолго отвлечься: пройтись по бюро, подышать воздухом. Девушка хватает свою излюбленную шляпу, ловко накидывая ее на макушку, и покидает кабинет, за дверью которого, почти у самого порога, ее поджидает нежданная встреча. Хутао не оборачивается, копошась с пуговицами своего плаща, но краем глаза замечает движение позади и узнает в нем новую сотрудницу. Та, подходя ближе, надевает свою самую пленяющую улыбку и с удивлением произносит: — Госпожа Ху, вы еще тут! — юристка, явно не предвидевшая того, что в такое время в бюро может остаться кто-то еще, помимо нее, глядит в спину руководительницы и добавляет: — Рабочий день ведь несколько часов, как закончился. Хутао, сумев наконец одолеть не желающий сдаваться так просто плащ и отпустив несчастные застежки, выпрямляется и поворачивается на носках, готовая выпалить продуманный ответ, куда, по обыкновению, войдет и доля шутки, и доля честности, и даже, быть может, доля ехидства, но, встречаясь взглядом с сотрудницей, невольно замирает и разом теряет и шутку, и честность, и ехидство. Глаза, отчего-то, кажутся смертельно знакомыми, а эта улыбка, приторная и дурманящая, словно опадает гирями внутри и заставляет ребра трещать. Хутао стоит как пришвартованная, как прикованная якорем к морскому днищу, и даже дыхание по-натуральному приостанавливается, как на глубине в сотню метров. Откуда-то издалека, из-под водной толщи, доносятся рваные обрывки звонкого голоса: кажется, что-то про бумажки, что-то про подписи. Какое дело до подписей на морской глуби? — туманно думает Хутао, по-прежнему находясь в плену у аквамариновых глаз. Голову начинают заполнять еще более рванные голоса, и клочья давних, чуждых воспоминаний, мельчайших фрагменты и кадров всплывают в сознании, не давая шанса стряхнуть их, как надоедливых пчел. Чьи-то небесные глаза, озорные искорки в них, и ярчайшая, затмевающая проглядывающее солнце улыбка, и ямочки от нескончаемого смеха, а вокруг то ли улица, то ли домашняя мебель, то ли свежее постельное - локации сменяются так быстро, что уследить и выхватить хоть что-то понятное и определенное непосильно. Проходит, по ощущению, миллиарды лет, когда Хутао ловит беспокойное "Что-то случилось?" и наконец справляется с тем, чтобы отдернуть себя от бирюзового хрусталя напротив. Она хмурится, старательно пытаясь зацепиться за что-то нещадно ускользающее в ее голове, подобно морской волне, уносящей свою пену обратно, подальше от каменного берега, и лишающей ее попытки остановиться хоть на секунду, — но ничего. Пусто, и все, что могло дать о себе знать, бесследно исчезло, оставив в мыслях лишь одинокий ветер. — С вами все в порядке? — в голосе юристки сквозит едва скрытое волнение. — Вы, должно быть, заработались, и вам определенно не помешало бы отдохнуть... — Пустяки! — Хутао, оживляясь, перебивает и хочет возразить, мол, работы полно, нужно многое доделать, но, вспоминая эту самую работу, спотыкается об собственные слова и все-таки соглашается: — А, впрочем, вы правы. Эти бестолковые бумажки уж постараются немного подождать. Пойдемте, вам тоже пора. Руководительница молча направляется к выходу, слыша за собой тихие шаги юристки, которая, или пребывая в негласном удивлении, или не испытывая рвения уточнять, что же только что такое произошло, также не произносит ни слова, устало следуя за девушкой. Хутао молчит с минуту, обдумывая, что за картинки ей удалось увидеть и, самое главное, что больше всего не оставляет в покое, — почему они даже сейчас, мгновения спустя, отдаются щемящей тоской и какой-то колющей болью изнутри, в самых недрах? Почему они ощущаются так, словно являются чем-то неподвластным, безвозвратно утерянным и тем, что уже вовек исчезло, ускользнуло? Хутао молчит с минуту, пока бесконтрольный поток сознания не останавливается на том, отчего это произошло, — глаза, кристально-ясные глаза юристки — между прочим, только вступившую в свою должность юристки, — которую она впервые увидела только сегодня, в плохо освещенном коридоре ритуального бюро, до этого не имея возможности даже поздороваться с новой работницей. Хутао молчит с минуту, но внезапный вопрос рождается на ее губах — за секунду она успевает настучать себе по голове за то, что не удосужилась узнать и запомнить это раньше. Она останавливается, между тем отмечая, что, потерявшись в своих мыслях, даже не заметила, как они уже подобрались к выходу: поздний вечер встречает девушек сумеречной свежестью и робким свечением луны. — Ах, вышла луна, и мы, как она! — хозяйка довольно хихикает, радуясь приходу ночи. — Кстати, простите мне мою бестактность, - отвлекаясь от заполоненного облаками неба, добавляет она и в миг обращается в сущую невиновность, — но позвольте узнать ваше имя. Юристка на это лишь искренне улыбается, ничуть не оскорбленная забывчивостью руководительницы, и глаза ее становятся еще более добрым, еще более спокойными, а голос, которым она произносит ответ, в ночной глуши слышится совсем как шепот, мягкий и родной. — Яньфей. Глава 3 Хутао, в первый раз услышав о Яньфей, немного вздрагивает, охваченная табуном мурашек, прошедшимся по коже в разные стороны, и в привычной для себя манере сощуривается, ожидая продолжения рассказа. По ее правую руку расслабленно и медленно, явно наслаждаясь непринужденной беседой, идет юный хозяин книжной лавки и, противореча своему языку тела, страстно и с неким восторгом вещает о делах гильдии, желая, по-видимому, наговориться вдоволь — за все то долгое время, что не видался с подругой. — Отец часто рассказывает нам о юристке, которая работает на нашу гильдию, — говорит он, — и каждый раз представляет ее в наилучшем свете, но мне никогда не удавалось встретиться с ней лично. А когда я, наконец-то, застал ее, — ты не поверишь! — она не узнала меня, решив, что я слишком молод для своей роли! Час ранний, день теплый, и двое друзей, нежась под утренними лучами, неторопливо бредут по окраине города, все больше устремляясь к необжитой и безлюдной его стороне, там, где кончается жизнь людская и начинается жизнь природная. В подобного рода местах всегда находилась лазейка не только для истосковавшихся друг по другу от долгой разлуки сердец, но и для задушевных разговоров обо всем на свете: никто не услышит, не подслушает, так что смеяться можно вдоволь. И подтрунивать тоже — вдоволь. — Вполне себе охотно верится, — усмехается Хутао. — Эй! — возмущается юноша и шутливо толкает девушку локтем. Такого рода дружеские перепалки были залогом их тесных связей, что крепко держали обоих вместе. Когда излишняя порой самоуверенность, граничащая с бывалой искренностью и чистосердечным желанием найти свое место, чудным образом находит свое плывущее отражение в облике напротив, — им становится до смерти необходимо закидывать друг друга полуязвительными комментариями, чтобы просто-напросто не потеряться. Хутао несомненно нравится это в Синцю, не говоря уже о принятии и всём прочем, хотя и никогда не признается в этом вслух, дабы не дать перед ним слабину. — Но я сразу сказал себе, что не позволю ей уйти, пока она не сделает хоть кое-какие правдивые выводы обо мне. — Надеюсь, ты не заставил ее насильно читать твою автобиографию? Бедняжка! — Это был план Б, но он, в общем-то, не понадобился, — проигнорировав колкость, лукаво произносит юноша. — А это уже интересно! Синцю полон противоречий: улыбается всем нежно и искристо, но, отвернись на секунду, улыбка словно оборачивается оскалом. Он похож на душистые нарциссы, чьи ядовитые корни оплетают внутренности — корни, что пропитаны извечным страхом лишиться своего собственного мирка, который он дрожащим сердцем клялся себе защищать: разобьется в лепешку, зато люди вокруг будут счастливы. С Хутао они все-таки чем-то схожи — в особенности тем, что оба ни за что и никогда не желают уступать в чем-либо друг другу. Они будут до победного перекидываться едкими фразами, пока кто-нибудь предательски не переведет тему, не давая другому даже намека на выигрыш в споре. До жути упрямые и несносные. Однако это, впрочем, не более чем простой способ защитить то, что они оба не хотят оставлять. — Мы просто проговорили около часа, но только представь себе, что она сказала в конце? — Дай угадаю, — Хутао театрально нахмуривается и даже выдает протяжное «хм-м». — Что ты самый последний зануда? — Плохая попытка, мисс! — самодовольно усмехается Синцю. — Сказала, что я весьма красноречив, и чувства меры у меня хоть отбавляй! — И в жизни не поверю, — девушка складывает руки на груди и смотрит с шутливым недоверием. — Вероятно, бедняга настолько устала от твоей компании, что выпалила первое, что пришло ей в голову. Так начинается очередная стычка, в конце концов заканчивающаяся примирительными «А автобиография всё же не была бы лишней» и «Знал, что ты оценишь». Синцю продолжает рассказывать о своих впечатлениях от знакомства с уже ранее известной для него фигурой, говорит о ее феноменальной памяти и даже издалека заметном трепете в отношении своего дела («Представляешь, она, кажется, правда знает все десятки тысяч законов наизусть!» — это Синцю, если честно, проверить не решился, но по ходу поверил в это беспрекословно). Изрядно увлекшись пленившими его воспоминаниями, он едва замечает, как Хутао на какое-то время словно отстраняется и перестает вклиниваться в его монолог, сбивая своими «А всё-таки она хорошенькая?» У Хутао, в свою очередь, перед глазами проносятся фразы Синцю о том, что, по словам отца, она вечно погружена в работу, что со всей скрупулезностью подходит к любым задачам, что часто задерживается допоздна, оформляя различной важности документы, что, как-то раз, когда тот зашел к ней во время ее перерыва, она вместо того, чтобы, как другие работники, отдохнуть в предначертанное для этого время, почитывала кодекс законов и карандашом вносила собственные правки. Хутао думает обо всем услышанном и пытается собрать их воедино, словно пазл, фрагменты которого разбросаны по коробке и спутаны между собой. Но она чувствует что-то недосягаемое, что-то похожее на силу извне, которая по одному отбирает эти самые кусочки, не позволяя сложить из них цельную картину, — что-то, что беспощадно ускользает, прячется в самых тёмных и далеких углах, вовеки не желая быть найденным. Что-то, что как будто когда-то уже было испытано. Из оцепенения ее вырывает звонкий голос Синцю. Кажется, он кидает обиженное: «Эй, я с кем вообще разговариваю?» — и стойко заглядывает в ее глаза, надеясь найти там ответ на свой вопрос, но, вопреки надеждам, замечает лишь растерянность и замешательство, природу которых теперь охотно хочет узнать. — Не обращай внимания, — смято говорит она, — просто отчего-то на секунду испытала что-то вроде дежавю. Юноша искренне удивляется. — Так ты с ней знакома и все это время молчала? Хутао неуверенно смотрит в ответ. — Нет… Кажется, нет. Глава 7 Хутао — сколько бы, на самом-то деле, ни пререкалась — до трепета в сердце любит свою работу и, в сущности, не позволяет себе на что-либо жаловаться, признавая, что все насущные проблемы — лишь жалкие мелочи в сравнении с незыблемым очарованием, разгорающимся где-то внутри после каждой церемонии — особенно, когда от взгляда ее не уходит возвышенное настроение всех служащих. За это она, несомненно, отдает свое почтение и скромное уважение, о котором часто не решается говорить вслух, одному из лекторов, приглашаемых по разным случаям, — господину Чжунли, по-удивительному притягивающего и красноречивого настолько, что, когда он в очередной раз заходится рассуждениями на ту или иную тему, — а Хутао никогда не пренебрегает его способностями и удосуживает работников его частыми визитами, — помещение наполняется гробовой тишиной, и лишь сверкающие глаза окружающих дают знать о том, что они все еще в самом своем наилучшем сознании. Порой у управляющей бюро закрадываются ловкие мысли, что все те вещи, о которых тот с таким энтузиазмом рассказывает, он, вероятно, повидал своими же глазами, такими всесторонними и мудрыми становятся его интонации, таким живым и бурным его тон, что не смеет никто, кроме него самого, нарушить образовавшуюся связь и идиллию. Господин Чжунли поистине вселяет воодушевление и пылкую страсть работникам бюро, и вечером, покидая свои рабочие места, те увлеченно обсуждают друг с другом приобретенные мысли, поглощенные сегодняшним днем и заранее приготавливающиеся к завтрашнему, не менее многообещающему. Так что Хутао, для которой всегда был важен этот самый жар внутри служащих, способствующий разжиганию тихих углей внутри нее самой, каждый раз напоминает себе заглянуть к лектору и выразить свою благодарность парой слов и каждый раз успешно об этом забывает, отметая в дальний ящик, — но именно в этот вечер стойко решает выполнить наконец-то данное себе обещание. Она уверенно стучится в деревянную дверь одной из комнат постоялого двора, выпрямляясь, как струнка, и натягивая самую приветливую свою улыбку — впрочем, все ее улыбки являются до невозможного искренними, хотя, в противовес этому, бывают и ужасно лукавыми, отчего различать их порой становится тяжело; однако, что бы ни говорили, Хутао никогда не вкладывает в них ничего страшнее пустяковой шалости. Дверь немедленно открывается, и хозяин комнаты тотчас же оказывается перед Хутао, по своему обыкновению облаченный в привычный коричневый фрак, который, по всей видимости, никогда не сходит с его плеч, и одаривает девушку скромной улыбкой. — Добрый вечер, — приветливо говорит он, а на его лице отчетливо читается удивление. — По какому же поводу радуете? Проходите, прошу, правда, я не один. Хутао на мгновение отдается едва мелькнувшему непониманию, но, стоит ей только перевести взгляд за плечо господина, на другом конце комнаты она замечает розовую макушку, вальяжно, хотя и немного сдержанно — как дома, думает она, — сидящую за небольшим столом и разглядывающую дно своей чашки, не особо заинтересованную в неожиданном визитере, прервавшем их беседы. — Что вы, я-то всего на минуту забежать хотела! — девушка бегает глазами, думая, что помешала какой-то важной личной встрече и что ей, вероятно, следует зайти в другой раз, но господин перебивает ее мысли, добавляя: — Я настаиваю, — по-доброму улыбается он и жестом приглашает девушку войти. И Хутао, повинуясь потаенному порыву, проходит внутрь, пока Чжунли исчезает за третьей чашкой, а потом, немедля, представляет гостей друг другу. Розовой макушкой оказывается девушка по имени Яньфей, юная дочь некоего знакомого лектора, которому пришлось отбыть в дальнюю плавание по рабочим делам, и теперь Чжунли вынужден иногда поглядывать за ней — «Хотя, пожалуй, она прекрасно может обойтись и без чьего-либо надзора». Познакомившись и обменявшись улыбками и некоторыми любезностями, Яньфей возвращается к их прерванному с Чжунли разговору, а Хутао, очарованная новой приятельницей, не в силах сделать что-то большее, чем, попивая чай уже из дважды пустой чашки, переводить свой робкий взгляд то на нее, сталкиваясь с ее чудными рогами или путаясь в пушистых волосах, то на Чжунли, лишь для приличия не забывая поглядывать и на него. Их темы блуждают от одной к другой, и Хутао, если честно, почти и не слушает, погруженная в приятный и обволакивающий тембр голоса Яньфей, в ее прекрасно поставленную речь и кроткие смешки, инерционно вызывающие улыбку и у Хутао. Та, в свою очередь, едва вставляет некоторые фразочки и мысли, но, на удивление, совсем не ощущает себя здесь лишней — напротив, чувство какого-то далекого тепла тихо стучится в ее сердце, и она просто наблюдает за разворачивающейся перед ней беседой. Вот они вскользь говорят об отце девушки и о том, как по возвращении тот будет доволен ею (Яньфей смущенно улыбается), вот — о нынешних путях развития торговли родного города (глаза Яньфей искрятся), а сейчас обсуждают свои музыкальные предпочтения (Яньфей смеется — смеется, и в Хутао что-то явственно ломается). — Вы, конечно, не поверите, но я в самом деле задумываюсь о карьере музыкантки. — Весьма интересно, — отвечает Чжунли. — И к кому же направлению больше лежит ваша душа? — Рэп! — с жаром говорит Яньфей, расплываясь в многозначительной улыбке. — Звучит странно, но я вас уверяю, это действительно мое призвание! Не хочется ставить себя выше других, но, право, знаете ли вы хоть кого, кто смог бы потягаться со мной в скорости чтения? — А как же юридическая консультация? — заинтересованно присоединяется Хутао, ухмыляясь. — Думаю, сложновато будет сочетать такого рода занятия одновременно. — Дело в том, — медленно тянет собеседница, — что я возлагаю очень большие надежды на общество, в котором мы живем, и верю, что однажды моя работа больше не будет такой распространенной и востребованной, как, впрочем, и любая другая юридическая специальность. — Вот как? — Да, — отвечает Яньфей, глядя на нее. — Конечно, я люблю свое дело, но внутри меня теплится вера, что когда-нибудь, пускай и через сотни лет, закон в сердцах людей укоренится так же глубоко, как и нежелание иметь дело с судом, и тогда люди станут более честными и доброжелательными, так что моя работа станет чутка бесполезной, — ее глаза внезапно застревают прямо перед собой, смотрят словно в пустоту, но следом на лице тут же расцветает улыбка. — Но я не отчаиваюсь! Я только недавно стала интересоваться этой новой волной искусства, однако, думаю, я смогу отлично показать себя и в этой сфере. — Через сотни лет? — цепляется за слова Хутао и в замешательстве сводит брови. — Что ж, и как вы собираетесь дожить до такого времени? — она откидывается на спинку стула и скрещивает руки, а на лице появляется очередная ехидная ухмылка. Яньфей нервно накручивает на палец прядь волос и, опуская глаза на дно чашки, неубедительно отшучивается: — Экстракт бессмертия от Байчжу, конечно же! Хутао улавливает несерьезность ее слов и смеется, забывая свой вопрос и снова отдаваясь уже сменившейся теме разговора. Она вновь возвращает свой взгляд на профиль девушки, расслабленная мягкой атмосферой вечера, а до сознания ее то и дело долетают обрывки фраз собеседников («Та юная собирательница трав из хижины написала для себя целый сборник правил» от Чжунли и «Не могу поверить! Нужно будет с ней повидаться» от Яньфей). Хутао слушает и слушает, растворяясь в обстановке — так приятна ей компания давно знакомого обходительного лектора и только встретившейся ей мятежной и пылкой девушки, так чудно и необычайное чувствует она себя среди них, словно что-то близкое и до смерти далекое таится в этих чарах, которые Хутао не желает развеять, — что не в силах она прервать это все, даже когда маятник извещает их о припозднившемся часе. Однако время безжалостно наступает на пяты, и гостям всё-таки приходится прощаться друг с другом. Хутао напоследок бросает пару благодарных слов Чжунли за его работу и не может удержаться от очередного, но, определенно, весьма довольного замечания в сторону его энциклопедических знаний («У меня просто хорошая память, только и всего»), и, немного погодя, решается спросить у Яньфей о следующей встрече, пребывая в совершенно счастливом настроении от нового знакомства. Та отвечает ей не менее радостным «разумеется!», и у Хутао внутри просыпаются усталые бабочки, желающие вдоволь распахнуть свои пыльные крылья. Глава 11 Если бы темнота имела возможность обнимать, опоясывая спину и плечи своими скользкими руками, то объятия эти были бы как электричество — гладят против шерсти, а она еще и дыбом встает. Мрак покрывает разом всю кожу неприятными покалываниями, словно пытается, расщепляясь на атомы, пробраться в каждую клетку и остаться там, перекрывая путь кислороду. Однако немой, панический, клинками пронизывающий легкие страх — страх оказаться пойманной в сети собственного сознания, забыться, потеряться в удушливой реальности — окатывает льдом, возвращая возможность дышать. Фантомные дыры в груди зияют под перламутровым светом луны, дрожь во всем теле выламывает кости и паутиной расплетает саднящую боль, а сердцебиение гулким эхом отдается где-то впотьмах. Если небо способно приковывать чей-то взгляд на себе, то земля — ловить беспокойный шаг и притягивать ближе ко дну. Хутао кажется, что она бежит вечность. Она не помнит, когда это началось, в какой конкретный момент она сдвинулась с привычной прямой, что теперь ее глаза безумно мечутся, выискивая малейший намек на выход. Она не помнит — кажется, это случилось бесконечность назад, по крайней мере, так ей подсказывает ее смертельно уставшее подсознание, готовое на что угодно, лишь бы этот хаос закончился. Девушка замечает — чувствует, скорее — множество разбросанных образов; может, она сама их и выдумала, может, они по правде имеют прямое отношение к действительности, но их отчетливость не оставляет и секунды на какие-либо раздумья, заставляя все тело напрягаться как по сигналу и искать в себе частицы растерявшегося самообладания, возвращая контроль. Тьма злобно нависает над головой, вокруг заговорщицки возвышаются деревья-столбы, заполоняя собою пыльные лучи, а заплетенные в узлы корни норовят ухватиться за ноги и не отпускать — по прихоти, только и всего. Хутао кажется, что она бежит вечность, и она почти в этом убеждается, пока, теряя один из судорожных вдохов, не замечает очередной возникший образ. Отчего-то он притягивает внимание, и Хутао впервые за все бесконечно-вечное время позволяет себе остановиться: ноги, на удивление, повинуются, а дыхание начинает медленно выравниваться. Каменный лес остается позади, но она этого не видит, потому что взгляд упорно держится на силуэте в десятке метрах от нее — и девушка, даже несмотря на всю беспределицу в своей голове, уверяет себя, что от него исходит сияние. Тишина раздается по округе громогласным взрывом, и все резко замедляется. Хутао хмурится, ступая вперед: прямо в чудовищные лапы обрыва, у самого края которого стоит неизвестная, спиной к ней и лицом к остальному миру — мрачному, туманному пейзажу вдали. Там, снизу, открывается пропасть, километры над землей и извечная пелена: один шаг — и забвение, а здесь, где спотыкаются небо и горы, возрастает лишь одинокое дерево да сопит призрак дощатого моста. И — силуэт девушки; тот действительно слегка сияет. Скрытое где-то далеко детское, наивное удивление вырывается наружу Хутао, когда, несмело протягивая свою руку, облик под пальцами расплывается, а в следующую секунду, точно некогда переломленные лучи на водной глади, выравнивается обратно. Она не может дотронуться, как ни пытайся, но какая-то заветная, глубоко внутренняя вспышка, исходящая словно радиоволнами из-под самого сердца, заставляет вновь и вновь пытаться ухватиться за ускользающий свет, будто так нужно, так правильно, и она не может иначе. То ли ее сознание начинает разыгрывать злую шутку, то ли увиденное по правде происходит — Хутао не понимает, но завороженно следит за тем, как над склоном, той самой пропастью в пустоту, осыпаются, словно кем-то нарочно, золотистые лепестки. Целые горсти устилают неровную тропу, и неизвестная, через плечо оборачиваясь на растерянную девушку, делает шаг вперед. Хутао не видит ни ее глаз, ни выражения лица, потому что весь ее облик состоит из пятен и линий, плывет и не желает выстраиваться во что-то четкое, единое, — не видит, но в этот момент готова поклясться, что, как по заряженному воздуху, ощутила едва уловимую искру доверия, будто в эту самую минуту без раздумий отдала бы всю свою жизнь в чужие руки. Защищенность, близость ли — весь спектр чувств разом перемешался, заставляя слепо ступать за светом. Персиковые волосы затмевают собой обзор, и Хутао — по необъяснимой для нее привычке — не отпускает попытки схватить чужое запястье, сжать, как последнее спасение, но каждый раз находит свою руку скользящей по морозному воздуху. Снаружи — всего лишь замешательство, а внутри — вовсю набирает обороты вихрь, вбирая в себя полярности: ползущий к горлу страх и обнимающая ребра вера, сыпучая растерянность и заждавшийся покой. Ураган оглушает, вынуждая слушать только звук собственного сердца, и Хутао не понимает, что вблизи раздается чей-то голос, она не разбирает ни слова, ни фразы — ей кажется, что это всего-навсего ужасно громко шелестят листья. Но что-то ударяется в нее, как осколок, и это — отчетливое, словно полоснувшее по коже: «Дождись». Ураган сменяют пронзающие крылья бабочек. Резко, без шума, как настигают камни гребни далеких волн. Хутао еще раз хочет заглянуть в чужие глаза, но на своем пути вновь встречает полотно волос. А в следующее мгновение становится совсем не до этого: девушка смотрит вниз, а там — та самая, жуткая, смертоносная тьма, туманом окутанная бездна, и никакие бабочки уже не спасут. Теряя опору, Хутао в последний раз, следуя крикам благоразумия изнутри, пытается ухватиться за что-либо — напрасно, конечно, но, молнией бросая безнадежный взгляд на обездвиженный силуэт, замечает искру бирюзы. Шумный вздох ударяет по ребрам и заставляет Хутао открыть глаза и остервенело бегать ими вокруг, в поисках чего-то, за что можно уцепиться и что обязано привести в чувства, напомнить о реальности. Кошмар, всего-то очередной кошмар. Скоро он забудется среди сотен таких же, не имеющих смысла и здравости. Забудется, как и все до это. Как и все. Хутао смотрит на раскрытые ладони своих рук и чувствует, будто ее жизнь, все ее наполненное смыслом, — а теперь, видимо, напрочь лишенное, — существование сыпется, точно те самые озолоченные лепестки. Она чувствует это даже физически или, может, это всего лишь подсознание продолжает свой спектакль, однако она долго рассматривает пальцы, ощущая легкие прикосновения лепестков, и мысли ее медленно сменяют друг друга: только что, вероятно, так же осы́пались все ее истины, и что-то колюще-режущее поселилось на самом дне ее сущности, что-то, что не дает покоя, не отпускает и стальной хваткой держит за шиворот. Глава 28 Их встречи всегда были как столкновения кораблей — неожиданные, крушительные для обоих и, в каком-то смысле, неизбежные. Они никогда не подозревали об этом, не подозревают и до сих пор, но все-таки до зуда под кожей нуждаются в них: в сумасбродном, сметающем все на своем пути водовороте с одной стороны и в молчаливом, бесстрастном острове, пристанище — с другой. Сяо поистине наслаждается каждой минутой, заслушиваясь постоянными чудачествами Хутао, пускай и не говорит об этом вслух, а иногда и вовсе оставляет ее реплики без ответа, предпочитая внимать каждому слову и живо представлять себе тот мир, для которого он сам является лишь зрителем. Для него их встречи походят на равноценный обмен: он получает толику чуждого себе света — места, с которым он клялся себя не связывать, но которым, так или иначе, хочется обладать, даже если так, частично, — а Хутао — уголок, где тебя всегда примут, где можно на время сделать вдох полной грудью и не заботиться о том, что несут за собой фразы и жесты, которыми так охота поделиться. Встречи эти, однако, насколько собирали их побитые сердца воедино, настолько и разрушали их мелкими осколками. Для охотника на демонов мучительной становится сладость создаваемой преграды — воздвигнутый между ним и миром извне барьер, дистанция, которую он обязан держать. Его не раз посещают скребущие мысли о том, что он, порой, был бы не против оказаться в гуще событий, быть, как это считается, таким же, как все остальные — противоположностью слов «потерянный» и «разбитый». Хутао, в свою очередь, всего-то желает обрести дом. Вечно в движении, ей не остается времени быть на одном месте, задерживаться где-то больше положенного, а здесь, среди сумрака ночи и отголосков бродящих душ, слушая шорох собственных шагов и еще чьих-то сбоку, вся ее сущность замирает, растворяясь в омуте и позволяя спокойствию ненадолго закрасться под самое солнечное сплетение. Хутао пытается уловить каждое мгновение этого злосчастного чувства, ведь, когда это закончится, когда они разойдутся и дом накроет волной, — ей снова придется бежать. Сяо, способный предугадывать каждый ее выпад, в этот раз словно сталкивается со стеной лицом к лицу. Он сразу замечает перемену в девушке: ее янтарный смех не разливается по округе, когда он встречает ее в их излюбленном месте, всю дорогу она не напевает под нос глупые заедающие песни, не болтает без умолку о новых клиентах, а взгляд не сходит с точки перед собой. Он, охваченный искренним желанием помочь, предпринимает несколько попыток самому заговорить о немом нависшем вопросе, но заканчиваются они, в общем-то, неудачно — не привык он брать на себя такую ношу, как чьи-то чувства. Хутао на это лишь мягко (и чертовски грустно, как думает Сяо) улыбается и пытается перевести тему, заговорив о чем-то рутинном и далеком, чтобы все шансы залезть в нутро девушки отпали, но, внезапно встречаясь с непоколебимым взглядом охотника, шумно вздыхает, останавливаясь. — Ты прав, — несмело начинает она, — есть кое-что, что не дает мне покоя. Сяо смиренно молчит. — Прозвучит глупо и как-то несерьезно, но я уже несколько дней не могу выкинуть из головы одну мысль. — Что же? — Мне кажется, будто я живу несколько жизней одновременно. Сяо не двигается. — …То есть, не то чтобы одновременно, — нервно тараторит Хутао, уверенная, что ей всё-таки не стоило этого говорить, — это, должно быть, невозможно, хотя нет ничего невозможного, это тоже правда, но по какой-то причине все события моей жизни словно смешались в один большой ком… — она украдкой смотрит на неизменное выражение лица друга и отводит взгляд. — Впрочем, теперь, когда я сказала это вслух, это все кажется большой несуразицей, так что лучше забудь. Но Сяо не забывает. Он кладет свою руку ей на плечо, сжимая, и, заглядывая в глаза, возвращает девушку в этот мир — не самый добросовестный и честный, не самый понятный и осмысленный, но, так или иначе, ожидающий своего часа расплаты, когда нити наконец распутаются и не останется больше места тревогам. — Не переживай, — он смотрит прямо, не сводя взгляда с пляшущих в огне лепестков напротив. — Ты просто устала, — а следом роковое: — и тебе определенно не помешает отдохнуть. Хутао резко поднимает глаза, и в них читается легкое смятение. Секунду она молчит, хмурясь, пока клетки ее тела в напряжении норовят скорее лопнуть — настолько усердно и рьяно она, судорожно скользя взглядом не то по пустоте, не то по каким-то мелькающим перед собой образам, силится впихнуть последнюю деталь мозаики в давно заждавшуюся картину. В голове, как эхом по зеркалам, гулко и с хрипом разносятся только услышанные фразы — одна конкретная, если быть точнее, впившаяся в сознание железной хваткой. И ее более чем достаточно, чтобы пустить по коже табун мурашек, чтобы в глупой привычке нахмурить брови, чтобы посреди разговора выпасть из мира и погрузиться в тяжелые раздумья. Сяо успевает заметить бурю эмоций, сменившихся по щелчку пальцев на лице девушке, и мягко треплет за плечо, встречаясь взглядом, уже более осознанным, чем мгновение назад. Вновь повторяет слова про усталость и отдых. И Хутао верит — верит, потому что тот всегда был до боли проницательным, всегда цепко хватался за корень проблемы — вероятно, дело в каком-то изначальном коде в его крови и мышцах, — всегда подбирал слова и не говорил ничего лишнего. Она соглашается с ним, стараясь найти в себе силы прислушаться к его советам, которые на фоне разворачивающегося внутри нее шторма кажутся лишь каплями в море. Но девушка искренне пытается уверить себя в том, что Сяо в самом деле прав, что ему виднее, что он, смотря со стороны, замечает многим больше ее. Она вымучивает из себя улыбку и, согласно кивая, ступает по истесанным тропинкам дальше, замечая, что сбоку вновь слышны чужие шаги. — Я придумала новый стих, — невзначай говорит девушка, словно ничего не произошло, словно это очередная преспокойная прогулка, как и все прогулки до этого. — Только что? — Ага. Послушаешь? Сяо хотел сказать, что он удивлен тому, как пару минут назад она стояла с пустым взглядом и внимала в пустоту — что творилось внутри даже думать не охота, — а теперь со светящимися глазами и озорной ухмылкой предлагает послушать новое стихотворение, — но, скажи он это, он бы соврал, нагло и подло. Ничему он не удивлен. — Конечно, — оттенок улыбки скользит по щеке. А Хутао думает, что, возможно, ей действительно станет легче, если она возьмет парочку выходных. Глава 43 Но легче не становилось — более того, даже сны стали в несколько раз путанее, если они вообще были. Вместо кошмаров она теперь не видит вообще ничего — ночи сами по себе обернулись одним большим кошмаром, когда Хутао, не смыкая глаз, изучает краску на потолке или, прикрывая веки во всякой лишенной смысла надежде отвоевать хоть каплю сна, бегает глазами по мраку и все думает, думает, думает. Мысли ее обычно завязаны на всяком, в особенности на том, что она, сколько усилий не прикладывай, никак не может связать свою жизнь воедино: она сыпется из рук, она мелькает фрагментами из самых разных историй, она подобна на засвеченную годами пленку, где без возможности быть сохраненными поблекли все самые важные кадры, — и, самое пугающее, даже не имеет четкого начала, словно все вокруг — лишь декорации затянувшейся дремы. Легче, однако, действительно не становилось, так что Хутао вновь загрузила себя работой, бумажками, поиском новых клиентов, решила на время сократить дружественные встречи и посвятить всю себя делам бюро, искренне уверенная в том, что подобного рода занятия помогут отвлечься и позабыть о своей раскалывающейся голове, от которой все чаще хотелось только сбежать. Она стала чуть более раздраженная, чуть более рассеянная, но, в общем и целом, глобальных изменений не потерпела: все так же по-шуточному язвила, на ходу придумывала заедающие мотивы, порой препиралась и, самое, как судили окружающие, главное, все так же витала в облаках. Никто, правда, не в силах был догадаться — и вины их в этом не было, просто Хутао отлично справлялась с поставленной перед собой же задачей, — что шутки насильно слетали с языка, споры обрели более безучастный окрас, а витание в облаках подкреплялось бессилием перед стучащими, будто несколькими молотками одновременно, мыслями, запертыми внутри. А песни — что ж, это у нее все-таки не отнять, так что, подобно некоему защитному механизму, песни продолжали неосознанно рождаться на выдохах, вырываться с губ, а в следующую секунду тут же становиться забытыми. Но, как бы там ни было, Хутао в своем кругу не часто славится мудрыми идеями, да еще и гордость чаще всего не позволяет ей обращаться за советами, ведь таким образом пострадает ее профессионализм — так, во всяком случае, думала она, никого на этот счет не спрашивая. По этой же причине ни загруженность, ни отдых не помогли ей в должной мере, хотя, стоит заметить, кое-что все-таки изменилось в положительную сторону: дела бюро стали чуточку лучше, чему Хутао не могла не быть рада, даже если эмоции выходили слегка скомканными. А в этот, на удивление, преспокойный вечер, — когда она, все сильнее теряя связь с прошлым, начала робко приобретать уверенность в том, что все происходящее было лишь небольшой заминкой в системе, — она, утомленная будничной обстановкой, находит себя на дребезжащей дюжинами людей улице, где каждый суетливо бегает между магазинами и лавками. Преддверие зимних праздников, — медленно думает Хутао, внутренне удивляясь тому, как время незаметно пролетело перед ней — настолько, что она напрочь в нем потерялась. Закрывая глаза, девушки чувствует всецелое спокойствие. Она вздыхает — дышать становится как-то легче, — и ее легкие наполняются воздухом, и тепло распределяется по всему телу, и бесстрашие вновь возвращается к ней — до внезапного толчка. Хутао резко открывает глаза и вспоминает, что стоит среди снующего потока людей, отчего шум улицы начинает уже давить на голову; ощущает, что несильный удар пришелся на левое плечо. Она оглядывается и замечает удаляющуюся компанию из двух девушек, и все, что успевает заметить, — это наличие на голове двух темных хвостиков с шипами у одной и копну персиковых волос — у другой, которая при этом, находясь ближе к Хутао, со смехом подхватывает коробки, всего минуту назад громоздившиеся неровной башней в ее руках. Девушки не останавливаются, двигаясь вперед по течению, и Хутао лишь глупо смотрит им вслед, решая уходить отсюда, пока не стала причиной очередной катастрофы. Однако внезапно она спотыкается об что-то лежащее на земле. Недолго думая, Хутао хватает предмет, смахивая с него городскую пыль, и в ее руках оказывается небольшая по размерам книжица в потрепанной коричневой обложке. Отдаваясь побеждающему интересу, она открывает ее на середине и, перебирая тонкие и исписанные листы, пробегается глазами по витиеватому почерку, но выхватывает оттуда лишь юридическую чепуху: что-то про статьи, что-то про кодекс, множество зачеркиваний и пометок. Вдруг осознавая, что вещь, должно быть, принадлежит той девушке, у которой та случайным образом встала на пути, она начинает остервенело бегать глазами в поисках розовой макушки, сжимая небольшой блокнот из страха выронить еще кому-нибудь под ноги. Но от макушки не сохранилось ни следа, она унеслась в беспросветную даль, оставляя Хутао с чужой записной книжкой в руках. С минуту она стоит неподвижно и молча, все еще надеясь неожиданно отыскать свою цель, однако уже наперед начинает размышлять, как поступить теперь с найденной вещью. Девушка в смятении плетется домой, пока в черепной коробке вновь ютятся назойливые мысли, приводящие ее в самые разные закрома собственной памяти: она думает о многолюдной площади, о с виду знакомой девушке, на ватных локонах которой поселилось закатное солнце, о несчастной книжке. Думает о том, чтобы сдать ее какому-нибудь букинисту, если она все же несет хоть какую-то ценность, или, сославшись на случайную находку, отдать, например, Чжунли — он-то точно отыщет ей место, — или просто выкинуть, не заморачиваясь, — в общем, Хутао готова на что угодно, лишь бы убрать ее подальше от своих глаз. Отчего-то она вселяет необъяснимую тревогу, наводит ужас и навевает несуществующие воспоминания (почему-то в голове неожиданно, словно поблекшей пленкой, всплывают воображаемые кадры со звездной бирюзой и персиковыми прядями, оставляя Хутао в обескураженном ступоре), от которых голова идет кругом, поэтому от потрепанного годами блокнота действительно хочется только беспощадно избавиться, как будто он — тот самый бедственный порок, отравляющий ее до этого сладостное существование. Так кажется Хутао, во всяком случае. Но, незаметно для себя, этой ночью ей удается уснуть. Глава 56 Стоя посреди шумной площади, Хутао ловит себя на том, что не чувствует страха от рассекающей — подобно пенным волнам, что кидаются на остроконечные скалы, — толпы. Повсюду пестрят пламенные краски, и вовсю гудит восторженный город. Для Хутао, не так давно — по ощущению — принявшей пост хозяйки ритуального бюро, праздник морских фонарей с годами все больше искажается, обретая иной смысл, нежели в детстве: раньше он был про беспечность, про общее единство, про веселье и вкусные лакомства; сейчас — про ответственность, про чувство собственного долга, про небольшую паузу и путь вперед. Веселье, в сущности, никуда не делось, особенно, когда рядом близкие люди — об этом Хутао думает с некоторой теплотой, вспоминания, как несколько лет назад, детьми, таскала вместе с мальчишками, пока никто не видел, с забитых столов сладости. Чунюнь, правда, стоял немного подальше и ворчал, но обещал, что даст знать, если кто-то их заметит, в то время как Синцю, разделяя энтузиазм подруги, не стеснялся быть самым первым. Воспоминания навевают улыбку, пока в голове не возникает образ одного старого друга. Хутао много раз звала с собой Сяо, говорила о том, что фонари здесь необычайно красивые, что у торговцев можно отыскать миндальный тофу, а столпотворения вовсе не такие уж и тесные (здесь она, в общем, слегка лукавила, зато все остальное было чистейшей правдой), но охотник был непреклонен. — Это все не для меня, — складывая руки, кратко отвечал он. — Но фонарики! — не сдавалась Хутао и живо трепетала вокруг него. — Их так много, и они все такие разные, уверяю, тебе бы понравилось! — Всего лишь предметы, сделанные людьми. Они для меня ничего не значат. — Зануда. Если для нее праздник — дань усопшим, то для него — еще одно напоминание о поражении. Не спас, не уберег, не смог — не был достаточно силен. Такие руки, по локоть в крови и в смертельной саже, привыкшие лишь к колючим и царапающим кожу прикосновениям, лучше ни к чему не подпускать; лучше это скупое на чувства одиночество, ношу которого сам же поклялся нести, продолжать держать в себе, не провоцируя. Как бы сильно ни отзывалось на это сердце, желая все бросить, как бы сильно ни рвался наружу этот мятежный и горький вкус свободы, которой он желал ощутить, — клетка из ребер не позволяла этому случиться и крепко держала в ежовых рукавицах, не ослабляя свою жертвенную хватку ни на мгновение. Хутао, впрочем, всегда нравилось находиться в той самой гуще, которая так обременяла Сяо. Ей нравился этот безудержный темп, этот неистовый пульс внутри городских жил, когда город попросту взрывается от полноты людского беснования, и вокруг гремят голоса, и жизнь бьет ключом, не оставляя и секунды на пустословные речи или игру в гляделки. У Хутао имеются свои причины чувствовать необычайно родство с подобной стихией, и она, ныряя глубже, точно к недрам, где бурлят самые истоки, вопреки своему обескураженному сознанию, твердящему ей о том, что она одна-одинешенька (друзья по-прежнему опаздывают) во всем этом бесчисленном шквале сердец, что люто мчатся в разные стороны, — ощущает наполняющую ее энергию и какую-то неизмеримую силу. — Заждались? — внезапно под ухом раздается чей-то ехидный голос, и девушка тотчас узнает в нем припозднившегося Синцю. — Сдается мне, не положены рыцарю такие задержки, — сощурившись, шутливо отвечает она. — Извольте, у меня были причины! — юноша отходит немного в сторону, и только сейчас она замечает, что, помимо глядящего по сторонам Чунюня, с которым они обменялись дружескими кивками, рядом с ними широко улыбается розоволосая девушка. — Яньфей, — любезно представляется та. Хутао думает, что ее голос похож на симфонию, — и бабочки внутри нее тут же подрываются с насиженных мест. — Хутао, — слегка неуверенно отвечает она, на что девушка напротив смущенно улыбается — Хутао думает, что ее улыбка похожа на закатное небо, ярчайшее из всех, которое никогда не хочется, чтоб растворялось. — Она в городе совсем недавно, и мы познакомились пару дней назад, в Ваньвэнь, вот я и решил, что будет весьма любезно с моей стороны пригласить ее в нашу скромную компанию, так ведь? Но Хутао пропускает сказанную другом фразу: она думает, что ее глаза похожи на морскую лазурь, на небесное отражение в чистейших кристальных водах, на дождевую рассветную дымку летом — на все, что болезненно-сладким трепетом бьется под солнечным сплетением при одном только взгляде. — В общем, — перебивает ее мысли Синцю, — мы пока отойдем, поищем холодной закуски. Не скучайте! Синцю подхватывает друга под руку, и уже в следующее мгновение девушки провожают их удаляющиеся силуэты, оставаясь глупо стоять на месте. Хутао вздыхает. Она любит их, особенно такими, юными и пылкими, когда кровь вскипает и диктует собственные правила — хотя о Чунюне, конечно, подобное говорить удается едва ли легко. Девушку приводят в искренний восторг тот баланс, что он обязан поддерживать, и то непоколебимое равновесие, что он собой воплощает. Невинный, он верит в благосклонность своей судьбы, в предначертанное место под солнцем, ведь он отчетливо знает свое дело и ручается за поставленные перед собой обязанности, однако это — снаружи, это то, что он позволяет лицезреть другим, а глубоко внутри, подальше от настырных глаз, — вскипает обида. Он злится на неприспособленность к острой пище или слегка громким нотам, на место, где вырос, на свою врожденную энергию — словом, на всего себя, да и только. Это совсем не та сила, которую он бы хотел получить, он вообще не хотел бы ничего получать просто так, задаром, отчего и привычка отдавать всего себя изматывающим тренировкам стала крепко въедаться в сами кости и мышцы. Уже с детства, как только лезвие реальности полоснуло по только-только формирующимся мечтам, он преследовал лишь одну цель: восполнить то, чем бескорыстно пользовался, отдать все, что посмел присвоить себе, и никогда больше не быть должным. Если бы только представилась такая возможность, он без малейших колебаний отказался бы от этой злосчастной шутки судьбы — конечно, он всегда знал, что ни черта она не милостива к нему, но ведь надо же чем-то заполнять обманутую веру, — даже если обошлось бы это немалым. В нем слишком отчетливо кипит стремление, но, вопреки самому себе — он просто не может иначе, — он никогда не позволяет ему найти путь наверх. И это до жути удивляет Хутао. Свойственный ей интерес к необычайным вещам часто заставляет ее идти на поводу и вбрасывать неожиданные для Чунюня фразы. Например, сказать: «Экзорцистам тут не о чем беспокоиться», — когда тот по разным причинам захаживает в бюро, является в порядке вещей, чуть ли не заменой обычного приветствия, но смотреть, как тот начинает злиться, противореча своей природе, доставляет какое-то скрытое удовольствие. Однако это все — не более чем обыкновенные шалости, не значащие ничего, кроме минутного веселья, потому как не раз ей уже удавалось убеждаться в том, что, только выпади случай, — Чунюнь бросится прямо в огонь. — Они тебе понравятся, — с теплой улыбкой кидает Хутао, на что Яньфей лишь тихо усмехается. Девушки неспешно бредут по узким, обставленным множественными лавками улицам, пока беседы внутри них только зарождаются. Сначала они невпопад бросают что-то рутинное, чтобы разбавить слегка наэлектризованные воздух, потом, чувствуя взаимные нити, начинают невесомо тянуть за них, желая насытиться вдоволь. Хутао ловко старается ни на шаг не приближаться к теме, касающейся работы, хоть и прикладывать приходится к этому все силы, ведь удается это весьма непросто — целый вечер ее голову напополам делят мысли о новой знакомой и робкое волнение, чтобы праздник прошел без каких-либо происшествий. Слишком уж щепетильно она относится к своему делу, однако, несмотря на сковывающую маску извечной шутливости, прекрасно понимает, как часто люди реагируют на ее страсть к такому роду занятности. Детства ее, в каком-то смысле, лишили — уже в десять она самостоятельно подготовила и провела свои первые похороны, а через три года самым надлежащим образом выполнила последнее желание собственного дедушки. Все служители, словно находясь над обрывом, стояли с дрожащими сердцами и сорванными вдохами, наблюдая над хлопочущей внучкой усопшего, и тихо перешептывались — такая озорная, никто не верил в нее. Однако справилась она безупречно, отчего единогласно было принято решение, что она станет заслуженной преемницей семьдесят пятого хозяина и что роль ее, несмотря на возраст, отлично подходит ей. А потом она сбежала. Не выдержала томной разлуки, свалившейся в миг ответственности, отобранного детского трепета и, собрав наспех сумку, бросилась прочь, прямо в дребезжащие сумерки, пока никто не застал и не спохватился. Она бежала точно к манящей черте. Знала, что наверняка там увидится с дедушкой, что он поделится мудрым советом, что, оцепив хрупкие плечи, больше никогда не отпустит — она не отпустит, не разожмет уже руки, на это просто не хватит сил. Ни физических — мчавшись со всех ног в такую даль, она не придала значению тому, что сумка, в сущности, была почти пуста; ни моральных — отпустив, подпишет смертный приговор и себе. Но склон, обнимая тайный рубеж, хранил незыблемое молчание. Хутао следила за четами новоприбывших духов, которые взбудоражено искали выход отсюда, за напуганными и злобными — теми, кто потерянно рыскали вокруг в поисках чего-то глубоко личного, — даже за уже остепенившимися, что не подавали ни единого признака существования. Но ей никак не удавалось отыскать того единственного, ради которого преодолела такие расстояния, которые, в самом деле, для нее казались ничтожно малыми — для дедушки и до луны пешком не страшно, страшно — не найти вовсе. Думая об этом, она, изнеможенная и обессиленная ожиданиями и холодом пустых земель, погрузилась в дрожащий сон. Ей снились сливовые цветы и теплый голос из сказок, а разбудило яркое сияние вблизи и пронизывающая кости сырость. — Такая упрямая, — звучало во тьме, — прямо как он. Хутао слушала, как глупо она себя повела, как никто из работников бюро не станет блуждать в этих краях, как ее род всегда отличался прямотой в своих словах и действиях. Слушала, загоралась… — Возвращайся, — все то же мягкое звучание, — возвращайся домой. …и улыбалась. Улыбка расцветала на юном, усталом лице, подобно сливам в разгар непогодицы, пряча за собой ускользнувшую было уверенность — уверенность в том, что дедушка не оставил после себя сожалений, что доверял и до сих пор доверяет внучке, что, возложив на нее такое нелегкое бремя, никогда бы не усомнился в ее не зацветшей пока еще силе, которую она крепко держит в руках. Она улыбалась и не чувствовала больше пронзающего холода от росистой земли, подставляясь сияющему между деревьев солнцу, а внутри звучали молитвой слова про жизнь, смерть и следование за сердцем. Дедушка ведь следовал, значит и она тоже будет. Однако детства ее все же лишили — дела бюро, оставшегося без руководителя, сразу же перешли на ее плечи, и Хутао посвятила себя усердному их изучению, стараясь изо всех сил не подводить никого, начиная с дедушки. Годы шли, а ребячество и чудаковатость так и остались при ней, точно защитный механизм. Так что Хутао старается хоть раз избежать эту тему, отдаваясь приятному вечеру (кажется, они потеряли Синцю и Чунюня), пока Яньфей внезапно не говорит: — Я слышала, что в этот день фонарями простилают дорогу назад умершим, спустившимся к своим семьям на Новый год. О, Хутао тоже слышала. Мало того, была в этом полностью уверена. Она отвечает что-то, что первым пришло на ум, не вдаваясь в сказанное и не сводя взгляда с Яньфей. Та кажется вовсе не удивленной оттого, что Хутао знает ответ на риторический вопрос, и только еще больше разворачивается, будто в ожидании продолжения. — Расскажешь? И Хутао невольно загорается, как спичка, радуясь возможности поделиться с кем-то своими любимыми вещами. Она говорит про сам праздник, про его традиции, уходящие глубоко в старину, про долгую подготовку к нему и про то, как процесс проведения жутко важен непосредственно для самой девушки. Она уже начинает заговариваться, перескакивая с темы на тему, пользуясь случаем, что ее слушают. И тут она понимает: ее слушают. Не то, чтобы это было совсем уж редкостью, но, чтобы так, упоенно и с восторгом, — кажется, впервые. Яньфей дожидается конца рассказа, не переставая улыбаться и как будто находясь под впечатлением, а потом переводит взгляд в сторону пристани, где начинают свой полет фонари. — Смотри, началось! Но Хутао с самой любовной своей улыбкой смотрит не туда, куда указала девушка, а на саму Яньфей. Смотрит пленительно, не имея ни сил, ни желания оторваться хоть на мгновение. Ей до умопомрачения хочется узнать, о чем та думает, залезть в голову и перебрать чужие мысли, будто шелестящие страницы, лишь скользя по ним глазами и не вчитываясь. Но она — так же недосягаема, как вся запрятавшаяся в небе звездная пыль, как игра света и тени на соленой глади, как норовящие вот-вот ускользнуть фонари. Хутао внимательно смотрит, как та завороженно следит за плывущими во мраке огнями, и в ее глазах блестит целая жизнь, готовая сорваться в любой момент и пуститься в пляс у костра, и искры, прячась в неистощимом аквамарине, безумно кружатся в бестактном вальсе, и тихая тень улыбки рвется наружу, желая засиять здесь ярче всех этих красочных огней. Яньфей провожает сотни фонарей, бросая взгляд на каждый, пока дыхание Хутао слегка сбивается от такой картины. Она смотрит, и глупая, совершенно глупая и детская мысль появляется в одурманенной этим вечером голове, однако Хутао, если честно, даже нравится это, и мысль эта никак не желает отцепиться: она думает, что это, вероятно, то, что она бы охотно назвала своим домом. Глава 74 Несмотря на свои скользкие, росистые, окутанные порой нитями узорчатой паутины руки, тьма из ночи в ночь по-родному, по-матерински нежно обвивает ими обветшалые крыши и фасады хрупких домов. Поддаваясь сердечному желанию обеспечить надежность и сохранить томный, тягучий покой целому городу, чтобы тот, избавляясь от вечерних хлопот, мог отдаться наступившему со всех сторон молчанию, она невесомыми, совсем легкими, словно по воздуху, движениями укрывает его бескрайним полотном. Перешептываясь вместе с ветром, завывает тихие колыбельные, под стать тем птицам, что бодрствуют в этот поздний час. При этом она не ослабляет своего пристального надзора и, заглядывая в окна, любовно ерошит волосы на головах у спящих, оставляя им на утро спутанные кудри. Вниманием не обделены и те, кого сон не настиг этой ночью. Или же, если быть точнее, многими ночами кряду. Тьма, усаживаясь на остроконечные кровли, становится единственной слушательницей одной причудливой девушки, беспечно бродящей вдоль сопящих улиц, будто вокруг не мрачное молчание ночи, а залитая солнечными струями жизнь. Для Хутао же все остается неизменным: что молчаливые дома, что гудящие площади — все одно и то же, все по-прежнему дышит, пока частицы пыли бытия проникают в легкие, расцветая. Ночью ведь все чувствуется иначе, точно воздух электризуется и режет материю по швам. Но единственное отличие кроется в том, что нередкое вдохновение, несущее за собой душевное, до жути приятное опустошение, чаще всего находит ее аккурат в сумрачной мгле. В этот момент рифмованные строки, рождаясь вспышкой в груди, теплой волной расходятся по всему телу, ненадолго задерживаясь в голове, и тотчас становятся еле уловимым шепотом. Даже ветер робеет пред ней, не разрешая себе подхватывать их в свои тонкие руки. Однако, как бы там ни было, некоторые осколки услышанного так или иначе разлетаются по дальним краям, находя укромные уголки в соседних деревнях, или у живописных полей, или на хребтах горбатых гор. Ее увлечения такие же затейливые, как и она сама: Хутао находит в этом отдушину. Особенно тогда, когда, делая глубокий вздох, позволяет мыслям и чувствам, овладевавшим ею весь сумбурный день — а для такого ненастья, как она, каждый день по праву является сумбурным, — проходить через артерии и обретать форму хитроумных стихов. Однажды они с Синцю решили посостязаться в этом деле, и тогда целый час из двора Ваншэн слышались переплетения строгих и острых, напыщенных и вычурных строф, пока вокруг собирались скучающие зеваки. О Хутао доносятся разного рода слухи, но один из известнейших — то, что ее встречают везде. У скалистых подножий, на верхах заоблачных гор, у кромки болот, на соленных берегах — люди всюду замечают одинокий силуэт девушки, будь то день или ночь. Но чаще, конечно, ночь. Она, сцепив руки за спиной и перекатываясь с пятки на носок, цепко смотрит впереди себя, выискивая вдали что-то, от чего нельзя будет оторвать взгляд, и одновременно бросая взор в пустоту, будто на самом деле глядит глубоко в себя. А строчки тем временем срываются с петель и так же, как взгляд ее огненных глаз, пускаются то в пропасть, то в воду, то становятся унесенным порывами злосчастного ветра, что так и норовят постоянно поделиться ее спонтанными творениями, отчего они долетают до тех самых чужих ушей. Отсюда и сплетни — однако никто, честно говоря, не понимает, каким образом ей удается незаметно и быстро перемещаться на такие дальние дистанции. Но слухи на то и слухи, так что Хутао, каждый раз слыша шелест у себя за спиной, лишь шире улыбается и заливается смехом, довольствуясь, что речь позади нее идет о ее скромной фигуре. Впрочем, теми некоторыми отрывками, что удавалось выхватить из этой сумасбродной головы, люди упивались, как могли. Передавая из уст в уста, они распространяли их, как ток по проводам, играли с интонациями и идеями, создавали что-то новое, держа за основу пересказанные наизусть строфы. Однажды работники Ваньвэнь целую неделю повторяли одни и те же фразы каждому второму посетителю, приходящим в поисках стихотворных сборников новой поэтессы, — «Нет, сегодня никаких новинок. И назавтра тоже не планируется. Нет, пока что не появлялись. Нет, не продаем. Сегодня тоже пусто, приходите позже» и все в таком духе. Пришлось даже вывешивать табличку, чтобы остановить поток незваных поклонников. Однако Хутао, на самом деле, не заинтересована в славе — ей нравится вот так невзначай, временами не к месту и даже не ко времени, ронять, словно горсть осенних листьев на землю, сплетенные рифмой и ритмом строки, иногда шутливые, иногда чудные, но являющиеся детальным отображением мироощущения Хутао. Так она везде, где только побывает, оставляет частицы себя, что будут храниться еще долгие годы: волны не смоет бриз, а землю не разрушит эрозия. Пропуская свет, исходящий отовсюду, через собственное нутро, подобно зеркалу, она выпускает его слегка деформированным, измененным, подвергшимся влиянием ее особого, личного восприятия. И по этим самым строчкам, если отыскать их среди сводчатых лесов или душистых лугов, ее можно будет прочесть, как открытую книгу. Этой ночью ей так же не спится, точно и многими ночами до этого. Голову терзают злополучные мысли, которые никак не удается собрать во что-то целостное и единое. Поэтому идея выйти на позднюю прогулку с надеждой встретить нежданное вдохновение, что станет ее судьбоносным спасением этой ночью, казалась вполне себе сносной — ни тени сомнения. Тьма, притаившись, наблюдает, как та вприпрыжку бродит по мощеным дорогам, напевает что-то себе под нос и, изредка замирая на месте, радостно бормочет и выпускает лукавые смешки. Настолько Хутао увлечена своими мыслями, которые то яростно отбивают чечетку в ее голове, заставляя ее трещать, а лицо слабо морщиться в неприязни, то по-заоблачному легко кружатся в вальсе, оставляя после своих эфирный движений лишь дуновения невесомого ветра, — что она напрочь забывает, который сейчас час и что завтра, вообще-то, с утра ждет много работы. Она думает о не дающем покоя событии, произошедшем несколько дней назад. — И куда мы идем на этот раз? — В самую настоящую кладезь науки и знаний, моя дражайшая подруга, — жестикулируя руками, радостно заявляет Синцю, — в библиотеку! — Скукота, — Хутао горестно вздыхает, — лучше бы потренировались в фокусах. У меня, между прочим, почти получилось сделать бабочку из огня, показать? — она, не слыша протестующие возгласы сбоку, складывает ладони, чтобы продемонстрировать свои отточенные умения, но, взглянув на отошедшего на шаг в жесте защиты Синцю, в последний момент все-таки останавливается. — Ладно-ладно, в другой раз. — Надеюсь, этот другой раз не настанет нас в зале библиотеки — здешние книги не переживут таких трюков. — Так уж и быть, оставим их в живых еще ненадолго, этим сборникам пыли все равно немного осталось, — хихикает она. — Так зачем мы идем? — Мне нужно поискать кое-какие сводки для своего романа, а тебе — просто тихо посидеть рядом. Просто тихо посидеть рядом, конечно, понятие весьма растяжимое, особенно в понимании Хутао, особенно, когда вокруг — лишь куча пыльных, высоких полок с толстыми, уже на грани развала фолиантами, наполненными неинтересными, а чаще всего даже древними и непонятными, шрифтами. Она, развлекая саму себя, уже успевает придумать свой собственный язык, словить рекордное количество «Тс-с!» от посетителей и, взяв первую попавшуюся книгу с полки сбоку, приступить к чтению ее вверх ногами. Ей даже удается проделать это с первой страницей, отчего она уже начинает думать, как она поделится этой своей техникой с Синцю, когда тот закончит, но неожиданно глаза ее цепляет посетительница на другом конце зала, в нескольких метрах от нее. Девушка с персиковыми волосами и чудной шляпой что-то активно помечает у себя в блокноте, изредка посматривая в раскрытую перед собой книгу. Разом все воодушевление Хутао куда-то убывает. Теперь ей хочется заострить свой взгляд только на ней, на заинтересовавшей чем-то необъяснимым девушке, наблюдать за плавными движениями ее рук, за настукивающими по дереву стола какой-то хаотичный ритм пальцами, за высунутым, видимо, от тщательной работы кончиком языка — наблюдать, чувствуя, как пространство и время снаружи этого своеобразного купола теряют свою значимость и просто-напросто испаряются, становясь пылью тех самых книг. Для нее, с детства непоседливой и не привыкшей к монотонным и длительным делам, потому как внутренний пыл не позволяет долго сидеть на одном месте, желая постоянно менять обстановку рядом и никогда не зацикливаться на чем-то одном — из-за этого работа в бюро часто занимает большое количество сил и терпения, — забавной становится эта картина незнакомки. Так усердно и сдержанно восседать над собственными трудами — она словно тихий костер, от которого невозможно перевести заворожённый взгляд. Хутао бы так и осталась сидеть дальше, но внезапно девушка подрывается со своего места, хлопая той толстенной книжкой, что покоилась на ее столе, и, бросив в пустоту «Работа не дремлет!», хватает свой блокнот, уверенными шагами двигаясь к выходу, прочь из аллергического ада. А Хутао, в свою очередь, словно пронзает молнией. Электрические стрелы пронизывают ее легкие, устремляются прямо к солнечному сплетению, проходя насквозь, отчего дыхание сбивается и теряется где-то внутри, наперекор вдохам и выдохам становясь комом в горле. Она, уже не заботясь о том, как явно она буравит глазами уходящий силуэт, ощущает множество эмоций, что сменяются то тревогой, то удивлением, в секунду отражающихся на ее лице. Но, в конце концов, выражение это обретает то самое, искреннее недопонимание: в руках у девушки покоится темно-зеленый, отделанный кожей блокнот. И все бы ничего, таких блокнотов ведь, наверное, сотни по городу, но на корешке явственно позолотой светятся, переливаясь, точно под солнцем, две заглавные прописные буквы — инициалы. На какое-то время Хутао кажется, будто она тонет. Будто водоворот из цикличных событий тянет ее на самую морскую пучину. Ей кажется, что морские волны душат и душат ее, рьяно отбирая и граммы воздуха, — к чему эта злоба, к чему эта ярость? Но ответа на вопрос нет, перед ней лишь вспышки то далеких сновидений, то незапамятных воспоминаний — разобраться в сущности нет возможности, — искрящиеся в глазах, проносящиеся кометами мимо, оставляя за собой длинные хвосты. И она теряется, путается, идя прямо ко дну. Сейчас же, в окружении необъятных рук тьмы, она почти не помнит ни лица незнакомки, ни того самого блокнота — в памяти остались лишь плывущие пятна, не говорящие ни о чем более. Зато отчетливо помнит то скользкое чувство, окутавшее ее с ног до головы в тот момент и проникшее к самым внутренностям и костям. Помнит, как не поддавался собственный разум, словно заточенный в титановую клетку, как извечная усталость, притаившаяся где-то в потайном углу, наконец дала себе волю, обрушившись на хрустальные плечи, как из этой треклятой суматохи вытянул ее лишь обеспокоенный голос друга, звучавший подобно ручью. Но чем больше Хутао об этом думает, тем сильнее начинает болеть голова. Вдохновение не встречено, стихи не сложены — зато бессонница, впрочем, начинает по-тихому уходить. Тьма еле чувственно, чтоб ненароком не спугнуть, кладет свои руки девушке на плечи и направляет сонную голову в сторону дома, где, задрожав от ночной прохлады, уже никакие мысли не потревожат ее более. А вскоре мрак сменит свет, и тогда Хутао забудет — обо всем забудет. Глава 109 Грозовая середина июля обрушивается на Хутао в тот момент, когда та, до краев наполненная неистощимой тоской, обвивает руками колени на краю каменного утеса и внимает в опустевшую даль. На лице ее, в этой угловатой улыбке, затаились мертвецкое спокойствие и какая-то отрешенность, появляющаяся в то необычайное мгновение, когда кажется, что вот-вот сущий мир покорно и быстро разорвёт все свои тугие канаты и нити. В уставших глазах поблескивают едва горящие угли, и опечаленный вздох чуть слышно срывается с губ. Впереди, там, куда с головой ныряет ее взгляд, в шторме завывает море, снуют его грозные, разгневанные волны, витает поверху электрический туман, а позади — абсолютное ничего. Ни грамма души за спиной. Все исчезло, расщепилось на атомы, будто не существовав и вовсе. Хутао вновь заблудилась. Она глядит в беспросветный простор впереди, и взгляд ее не может зацепиться за что-то одно. Туман, этот коварный хранитель тайн, совсем по-другому, грубо — не так, как до этого ласковая тьма, — захватывает все бескрайнее раздолье, сминает все дали и отрезает любую попытку к отступлению — ровно как и попытку разглядеть хоть что-то, кроме него самого. Самодовольно и глупо, конечно. Тучи сгущаются и превращаются в тяжелые серые массы, готовые тотчас просто рухнуть наземь и оборвать чьи-то несносные жизни. Затмевая собою солнечные отблески, они дают лучам последний миг полоснуть по чужой щеке, а затем немедля скрыться, оставляя право беспощадному шторму и дальше воцарять здесь разгром. Небо в ярости метает в ни в чем не повинную воду молниями, словно устремляя десятки гарпунов в какую-то незримую цель, заставляет гладь трещать по швам и разрываться множественными трещинами. Со свистом летят в необузданные глубины стрелы, и волны, дрожа и трясясь, суетятся в страхе, становясь то выше, то ниже, отчаянно пытаясь удрать прочь, будто в поисках места, где на горизонте твердь смешается с солью и где их наконец-то отыщет покой. У Хутао внутри разрастается все то же самое: все то же непомерное беспокойство и ничем не измеримый страх. Но это внутри, там, где далеко в недрах сгорают храмы и крушатся высоченные башни, становясь пеплом и дымом и бросая на ветер никем не услышанные крики. Словно в том месте, где произрастают прутья из ребер, не осталось и клочка света — однако это все же внутри. А снаружи — лишь согнутые колени да скучающая голова на них, глядящая то ли на разворачивающее впереди полотно, то ли глубоко в себя. Внутри свирепствует пожар, и своим пламенем он пожирает все прибрежные рифы. Его беспощадные лапы цепляют все на своем пути и, крепко хватаясь, душат и крушат. Кажется, словно изнутри все стены зацвели иссиня-черными побоями и ожогами крайней степени, отчего и шелохнуться, и дотронуться жутко больно. Между тем тяжелые ладони непонимания, полного отчуждения и свинцовой усталости падают прямо на спину, сдавливают грудную клетку и заставляют ту крошиться и осыпаться тленом. Хутао всего-то запуталась. Всего-то вновь вернулась к началу, обойдя целый круг, да все оказалось зря — вновь та же отправная точка, только как будто с другой, с обратной стороны. А снаружи тем временем совсем ничто не выдает ее подвешенное состояние: не дрогнет ни одна мышца, ни один волос не пошевелится, разве что глаза всего немного, совершенно незаметно и неощутимо, блеснут последней озорной искрой, и та окончательно поблекнет в беспамятном омуте. Но кто же сможет такое узреть, кто не позволит этому скрыться, когда весь мир, весь земной шар и даже горстка звезд в придачу поместились здесь, прямо в этих мрачных тучах и сумеречных водах, сконцентрировались на одной-единственной точке на карте, твердо решив, что если и погибнуть прямо сейчас, разорваться пополам и сгинуть, то только здесь, в чьих-то холодных руках. А руки эти все так же огибают колени. Где-то вдали ударяет очередная молния — Хутао вздрагивает. Впрочем, непонятно, стала ли причиной взволнованного табуна мурашек разгневанная стихия или же всему виной горящая, точно жар в середине зимы, ладонь, неожиданно и совершенно аккуратно опустившаяся на расслабленное плечо. Навеянное, несмотря на и без этого властвующую в этих краях тишину, молчание накрывает с головой, на что Хутао лишь тихо хмыкает, разрешая ухмылке едва коснуться лица, и, прикрывая глаза, задевает пальцами чужую руку: в голову ударяет абсолютный контраст — холод сталкивается с теплом. Говорить не хочется от слова совсем, даже двигаться и уж тем более оборачиваться. К чему это все, когда так прозрачны и очевидны становятся все эмоции, будто лежат прямо на ладони — хватай и разглядывай, сколько пожелаешь. Однако легче от этого не становится ни капли, тяжесть ускользающих мгновений только сильнее придавливает к земле. — Рада, что нашла тебя здесь, — тихо, чуть ли не шепотом начинает Яньфей, все еще не отнимая руки, за которую теперь уже сильнее цепляется Хутао. Ей всегда была важная поддержка. — Тш-ш… — а еще ей всегда нравилась тишина. — Будем молчать? — Ага, — нравилась, особенно в моменты, когда мир сам утихал. — Тао… И в моменты, когда больше ничто не имеет значения, когда пространство теряет свою власть над временем, когда все вокруг оказывается резиновым и таким мягким, что становится не в силах даже держать стойко ноги. Как сейчас, например. В моменты, когда шум от рутины и жизни уже затмевает сознание и голову, когда тот поселяется в черепной коробке на постоянной основе, когда не дают покоя проворные пчелы и не перестают жужжать даже в ночи. Как чуть ранее, например. В моменты, когда воспоминания протирают внутри дыру размером с целую галактику, когда сны мешаются с разными кусочками памяти, превращаясь в огромный ком, когда, силясь припомнить хоть одно мгновение, встречаешь лишь головную боль и тяжесть в груди. Как… всю жизнь, например? И особенно в моменты, когда все кажется ложью. Да, в общем-то, как сейчас, например. Внезапно Хутао убирает свою руку с чужой, отчего по пальцам словно проводят сотнями игл, и утыкается лбом в колени. Шумный, протяжный вздох вырывается вместе с треском туч. Она чувствует, как пальцы соскальзывают с плеча, как все тело неожиданно обдает холодом и как слева от нее приземляется Яньфей. Мир начинает как-то незаметно дрожать. — Погода неплоха. Яньфей оборачивается на голос только спустя секунды, завороженная той же картиной, что и девушка подле. — Разве? Ты никогда не любила гроз. — И ты — книжки ведь промокают. Неуловимая усмешка скользит по губам. Впрочем, всего-то очередная маска, одна только маска, ведь внутри все как-то скукоживается и сворачивается, что-то противно-режущее передвигается под кожей, да еще и так медленно, что ни одна мысль более не посещает голову, кроме как разодрать эту кожу, грубо и с мясом, вырвать, достать это проворное нечто и швырнуть прямо в глубочайшие черные воды — только так и никак иначе. Но Хутао по-прежнему не двигается, скованная каким-то зарождающимся, еще не расцветшим и не пустившим корни страхом. Разобраться, правда сказать, в том, что конкретно и именно пугает больше всего, не представляет никакой возможности: пугает то ли необходимость, и необходимость абсолютно явственная, в разговоре, то ли вся сущая ситуация, в которой они теперь оказались и которую, к печальнейшему осознанию, предстояло делить пополам им обеим. Ни пространство, ни время не являются в почете, полностью теряясь и растворяясь, становясь как бы неподвластными самими же себе — и это пугало отнюдь не менее. Хутао впервые за всю их неимоверно долгую встречу робко переводит взгляд на девушку, оставляя в покое негодующие гребни, и цепляется за нее, словно в последний раз. Лепестки мигом вспыхивают, отчего Яньфей хмурится, а бирюза ее, напротив, смягчается — полная противоположность в сравнении с тем, как тревожатся рядом с ними море и небо. А потом резкая вспышка пронизывает череп, и воспоминание, внезапное и неожиданное, затмевает взор. Плавает и томится в золоте городской островок, почти что безлюдное место, располагающее разве что парочкой проходимцев, устало плетущихся по своим домам, да полузакрытыми лавками, принимающих последних вечерних клиентов. Одними из таких докучающих посетителей были две без умолку хохочущие девушки, заливающиеся то смехом, то беспрерывными разговорами. Солнечные лучи ловко скачут вокруг, застревая в непроглядной листве, блуждают, прыгая туда-сюда, и, наконец, останавливаются в чьих-то хрустальных глазах. Яньфей жмурится. — Два мороженого, будьте добры. Продавец возвращает ответную улыбку, но Хутао в следующий же момент забывает о нем и поворачивается к девушке. Смотрит как-то нежно. — Что такое? — вновь смеется Яньфей. — Я ведь еще не съела мороженое и не испачкалась, чтоб на меня так смотреть. Смотрит нежно и как-то в упоении. Думает, что никогда не сможет насладиться вдоволь. — Жутко красивые глаза у тебя. А потом все темнеет, исчезает и затуманивается, как ночные сны, что не можешь воспроизвести поутру. Настала Хутао очередь хмурится. — Тао?.. — Знаешь, вспомнила только что, как мы недавно… недавно ведь, да? Совсем светло и тепло было… В общем, как объедались мороженым весь вечер, помнишь? Так светло и тепло было, помнишь, да? — Помню. Кажется, май. — Или июнь… — Или июнь. То ли тишина перекрыла ненадолго кислород, то ли тяжеленные тучи, столкнувшиеся где-то на горизонте, но дышать и впрямь стало как-то немного труднее, словно легкие в миг отяжелели на несколько килограмм. — Я будто до сих пор во сне, — после долгого молчания начинает Хутао. — Совсем не отличаю реальность от выдумки. Может это тоже все один большой сон? — она слегка неверяще смотрит на девушку рядом. — Правда, ты настоящая, кажется. Яньфей как-то мрачно и скорбно продолжает молчать, не находя нужных слов. Для нее подобное состояние было отнюдь не свойственным: работая порой с самыми непростыми и разношёрстными людьми, всегда готовая к любым выпадам и возражениям, всегда подбирающая наиточнейшие высказывания для выражения собственных мыслей, она никогда бы не подумала, что ступор настигнет ее в тот момент, когда работа окажется позади, когда все прочитанные книги не будут играть ровным счетом никакой роли, а самым важным будет одно лишь только спокойствие, достичь которого в этой ситуации оказалось чертовски трудным. Однако в том, что она сама была настоящая, Яньфей вроде как не сомневалась, по крайней мере не задумывалась — мало ли. — Такое чувство, — продолжает Хутао, делая глубокий вздох, — что я прожила сотни, тысячи жизней, круг за кругом, и теперь они все смешались в одну. Это удивительно, что я вспомнила тот майский… июньский… майско-июньский вечер и что ты помнишь его тоже — значит, он был по-настоящему и я не выдумала его. В хрустале напротив, подобно бесконечным волнам впереди, плещутся беспокойство и глубочайшее сожаление. Ей, возможно, немного, совсем немного страшно, словно она стоит над бездонным обрывом, и обрыв этот, в самом деле, лежит прямо здесь — между живыми и мертвецами. Но найти решимость и храбрость в себе, отыскать их в недрах своего сбитого с толку сознания является ее важнейшей задачей, которую она же сама себе и определила, — поэтому, собирая всю оставшуюся и чуть было не канувшую с того самого обрыва волю в кулак, она наполняет кровь кислородом и говорит: — Послушай, я понимаю, как это тяжело, — сначала слова даются с трудом, но Яньфей быстро хватается за них и, набирая уверенность, продолжает: — но позволь мне помочь. Ты запуталась, и спутанные мысли твои не позволяют тебе покинуть это место. В полутьме она находит чужую руку и сжимает, не отпуская. Слова ее льются так, будто жемчуг дождя, будто небо разрывается в содрогании, однако в то же время и так, будто это самая ясная на свете молитва, и Хутао не смеет отвести взгляда. Прикованная внезапно, как гвоздями, она внимает каждому слову в таком исступлении, что и пошевелиться кажется немыслимым. — Ты мучаешься, ты загнана в угол. Бесконечные сны доставляют лишь внутренние терзания, не находя своего конца. Слова кромсают сильнее ножа, оставляя даже сердце исполосованным царапинами, кромсают и режут, хотя давно уже, настолько, что вспомнить будет тяжело, в голову подобно пчелам закрадывается такая идея, как эта: вся жизнь не более, чем сновидение, чем ночной кошмар, фальшь, спектакль — как угодно. Но одно дело — думать об этом самой, смаковать мысль и перекидывать ее из стороны в сторону, вылепливать и экспериментировать с формой, а другое — слышать то же самое из родных уст. — Ты бежишь, пока туман наступает на пяты, но делать этого не хочешь. Не хочешь же, правда? Появляющееся следом осознание, что все это время ты была права, но подло и жалко бежала от истины, не придавая ей должного значения, бьет точно под дых, вырывает последний кислород и не позволяет сделать очередного вдоха. Снаружи, впрочем, Хутао совсем не меняется, ничто не выдает ее внутренней борьбы, разве что цветы в глазах как-то ярче стали гореть. — Ты просто устала. «…И тебе определенно не помешает отдохнуть», — додумывает до конца Хутао, но вслух сказать не решается. Все равно не помнит, откуда это и почему обрывок фразы вдруг резко появился на уме. Она действительно устала, устала быть в вечных заложницах собственного разума, находиться под замком, который сама же создала и повесила, а ключ выбросила прочь, на съедение кровожадным волнам. Ко всему прочему сама же и возвела темницу, и себя туда спрятала, и велела дурачиться себя до помутнения. — Но я здесь, чтобы помочь тебе, Тао. Взволнованный, перепуганный огонь находит безмятежную бирюзу — это ощущается точно так, как бросаться вниз, не видя дна, как захлебываться морской пеной, как крушиться вместе с обломками корабля. А затем — встречать на своем пути укрывающую от любого недуга воду и ее безопасные руки, чувствовать под локтями спасательный круг и выныривать из-под самой толщи, своими глазами видеть вдали мерцающий свет маяка и знать, быть уверенным до потери сознания, что бесстрашие — есть здесь и сейчас, а свирепство стихии вовсе не настолько пугающе, как кажется изначально. Яньфей смотрит в упор и перемещает руку на плечо Хутао… — Тебе страшно? — Смертельно. …Яньфей сжимает пальцы. В пылающем в глазах вихре такая посмертная тоска и печаль, от которой только скрыться хочется, отовсюду спрятаться, но бежать сейчас — самое глупейшее решение, не имеющее ни резона, ни смысла. Хутао так и вообще набегалась уже. Ее пугает одна только мысль, что, проживая столько жизней и воспринимая каждую из судеб за свою личную, она даже не помнит собственную, настоящую и неповторимую, ту, что она разделила с девушкой напротив. Внезапный вопрос посещает ее голову и тут же становится озвученным: — Мы были счастливы? — и смотрит так жалостливо и сочувственно, словно потерянный в огромной толпе или в устрашающем лесу ребенок, что Яньфей поневоле улыбается, стараясь вложить в этот легкий изгиб губ всю сохранность и безопасность, которыми хочется укрыть. — Ужасно, ужасно счастливы. Ели мороженое каждый летний вечер, как ты и хотела раньше, помнишь? — она по-прежнему улыбается и наблюдает, как постепенно расслабляется под эти рассказы Хутао, будто под сказку на ночь. — Чаще всего я пропадала на работе, но ты тайком заглядывала ко мне на обед, незаметно исчезая с кабинета. Господин Чжунли так неодобрительно закатывал глаза, когда замечал, — ты, разумеется, мне не верила, что он все прекрасно знает. Однажды через тебя он пригласил нас на чай и мы посмеялись весь вечер, так хорошо было. Он рассказывал тогда про моряков из Снежной, но я больше смотрела на то, как ты чуть не подожгла ему скатерть своими фокусами. А потом мы отправились на ночное шоу Синьянь — представляешь, господин Чжунли так увлекся, что что стоял в первых рядах и пытался подпевать, но, что было дальше, мы не узнали, потому как улизнули на пристань и смотрели на небесные огни… — Яньфей умолкает, пребывая в каком-то возвышенном настроении от собственной истории, что не было похоже ни на радость, ни на веселье, а, скорее, на умиротворение, спокойное и тихое, как волны мерцающим утром. Хутао тоже разделяет эти эмоции, в особенности по той простой причине, что кое-что из услышанного ей все-таки удается припомнить, — значит, это было на самом деле, значит, это уже второе воспоминание, которое Яньфей возбудила в ее путаной голове. И это не может не радовать, не веселить, однако сил на подобного рода захватывающие эмоции все же нет, как ни пытается она их в себе отыскать. Это не было похоже на энергичную и вечно бодрую девушку, которую знали все, но зато было похоже на ту, что дозволено было лично знать одной лишь Яньфей. Хутао, так долго бежавшая в попытках найти дом, найти пристанище, где бегать больше не нужно будет, где даже время замедлит свой шаг и останется стоять на месте, не шевелясь, где маска из детских чудачеств сможет быть снята, — наконец-то нашла и нашла давно, правда, не зная и не понимая этого при жизни. Но то, что этот дом всегда был так рядом, на короткой ноге от нее самой, приносило безграничный покой. Хутао осознает, что и страха-то, впрочем, уже и нет. — «Дело человека — следовать за сердцем», — вырывается у нее. Это была одна из немногих вещей, что Хутао помнила безупречно. — Слова моего дедушки, о которых я очень много думала в детстве. Она как-то туманно смотрит впереди себя, не сводя взгляда с выдуманной точки, и продолжает, словно говоря это самой себе, чтобы убедиться в собственной правоте: — «Время жить — живи, пора умирать — умирай», — так он говорил совсем маленькой мне. Когда он умер, я все никак не могла понять, почему он так быстро ушел, почему даже не попрощался, почему не явился тогда, когда я ждала его. А потом я осознала: он ведь знал, прекрасно знал, что так суждено быть с каждым, что не минует и его эта злая участь, и потому не осталось в его голове ни одного сожаления и ни одного раскаяния — он храбро принял то, что было уготовано ему. Яньфей следит за каждым ее словом и слушает не отрываясь. — И так было всегда, со всеми хранителями грани — они были слишком честными и ответственными людьми, чтобы трусливо бежать и прятаться, — Хутао оборачивается впервые с момента своего монолога и смотрит, смотрит так спокойно и мирно, что лепестки в ее глазах потухают, оставляя разгоряченные угли. — Вот и мой час настал. — Что ж, и куда велит следовать тебе твое сердце? — Яньфей отвечает безграничной нежностью в плещущейся бирюзе. Девушка замолкает на какие-то секунды, думая над ответом. Ей кажется, что в голове у нее столько много вариантов и каждый нужно как следует рассмотреть, а потом… понимает, что, на самом деле, один — один лишь вариант и никакой более. — За тобой, — смело говорит она, наблюдая, как Яньфей оборачивается в вопрос, и смеется: — Фигурально, конечно же. Не в смертный мир — туда мне дорога навеки закрыта, как бы сильно мне ни хотелось разделить хотя бы одну крохотную минуту вместе с тобой. Не туда, но все же за тобой — за тем, что ты подарила мне, бескорыстно и неосознанно, что безвозмездно отдала, что посеяла и что будет произрастать во мне до скончания веков. Вся любовь и теплота, защита и уют, что были адресованы мне от тебя. Девушка поднимается на ноги, стоя уверенно и не обращая внимание на свистящий ветер, колышущий волосы и путающийся в ногах, и протягивает руку Яньфей. Смотрится это так неправильно, ведь это Яньфей явилась сюда, чтобы тянуть другим руки, но все ж таки некому здесь судить о таком, так что она покорно принимает холодную ладонь и незаметно сжимает, думая о том, что делает это в последний раз. — За тем, — продолжает Хутао, — что я охотно зову своим сердцем. Она совсем легко и невесомо подносит чужую ладонь к губам и оставляет на тыльной стороне сухой след, что никогда, решительно никогда не сотрется, а останется эфемерным прикосновением вечно живущей и неугасимой влюбленности. Столько всего кроется в нем, в этом многовековом отпечатке, от сожаления и скорби и до пылающей теплоты, проникающей в самые заиндевевшие от береговой мороси кости. Но шторм сменяется штилем: волны едва уловимо шуршат заволакивающей пеной. Хутао опускает руку и поднимает глаза, и в них — Яньфей задерживает дыхание — яркий-яркий огонь. Такой, что станет центром любой солнечной системы, что согреет галактики и, главное, как думает Яньфей, — ее собственную, личную, особенную галактику, ту, что принадлежит одной только ей. И Хутао говорит: — Наверное, прощай? А у Яньфей расцветает улыбка на лице. — Наверное, до скорой встречи.