Шрамы и швы

Адриана Агреста буквально тошнило от Рождества. Рождество было повсюду. В каждой дурацкой гирлянде, переливающейся всеми цветами радуги. В надоедающих однотипных мелодиях, нарочито весёлых песенках. В смешных красных колпаках на головах прохожих. Вся эта мишура и блеск не имели никакого смысла. Они не дарили радость, напротив, лишь раздражали. Своей аляповатостью делали глазам больно. Прошлое Рождество стало первым праздником без мамы, и Адриан думал, что ничего печальнее этого уже не случится. Зря он так думал. Теперь он встречал Рождество круглой сиротой. То есть… отец жил, но только условно. Ведь Адриан не мог назвать существование Габриэля Агреста в психиатрической больнице полноценной жизнью. — Пацан, пожалуйста, — умоляюще протянул Плагг, когда подопечный в очередной раз отказался от еды. — Хотя бы ради меня — поешь, а! — Ненавижу праздники, — выдохнул сквозь зубы Адриан, и квами понял, что его просьбу не выполнят. Город переливался яркими огнями, сиял ярче звезды. Тут и там бегали смеющиеся дети. Взрослые же, прохаживаясь из одного магазина в другой и выбирая игрушки на елку, довольно улыбались. Парижане были воодушевлены, ведь Моль исчез. Исчез навсегда. Кот Нуар позаботился об этом. Парижу больше ничто не грозило. Празднику больше ничто не грозило. — Адриан Агрест, — аккуратно дотронулась до его локтя какая-то девушка, когда Адриан, накинув на себя первый попавшийся шарф, без шапки вышел на улицу. — Счастливого Рождества! Очевидно, она издевалась. Адриан резко обернулся, смотря в карие глаза незнакомки, и вдруг нашел там кое-что хуже насмешки. Много, много хуже. Сочувствие. — Мне очень жаль, что Ваш отец Вас ранил, — шепнула девочка, удивительно бойкая и смелая. Адриан против воли усмехнулся. О, ему тоже жаль, что родной отец вытащил из фиолетовой трости клинок и изрезал ему всю грудь. Ещё сильнее ему жаль, что он — неисправимый идиот, поддавшийся эмоциям и попытавшийся одолеть Бражника голыми руками, когда узнал его личность. Адриан обезумел от ужасного знания и яростно набросился на родителя. Это было глупо. Это чуть не стоило ему жизни, потому что Габриэль обезумел ещё больше, чем он сам. — Спасибо, — выдавил Адриан, пытаясь мило улыбнуться, но получился только болезненный оскал. Скажи ему кто-нибудь еще месяц назад, что Леди Баг заставит его раздеться по пояс в начале декабря на глазах всей столицы, Адриан бы только пальцем у виска покрутил. Но это произошло: Леди хотела продемонстрировать каждому горожанину, что Адриан Агрест — не помощник своего отца, а жертва. Адриан, конечно, был благодарен за то, как она дрожит над его репутацией. Вот только в жалости он точно не нуждался. А его теперь этой жалостью просто-напросто измучили. Каждый человек, задевающий его плечом на улице или приходящий в его дом сказать пару вежливо-утешительных слов, смотрел на него так, как смотрят на забившегося в угол щенка. И гордому Коту это не нравилось. Адриан закрыл глаза, идя по заснеженной дороге и слушая шуршание под ногами. Почти месяц он не мог нормально уснуть, потому что каждую ночь его преследовали кошмары. Точнее, один и тот же кошмар. Воспоминания. То, что сохранилось от того рокового дня в голове. Психика работала на ура, старательно вытесняя из его памяти травмирующие моменты, но было несколько мгновений, которые Адриан Агрест не мог забыть ни при каких обстоятельствах. Адриан помнил, как бешено колотилось сердце, когда ему удалось на время вырубить Бражника (о, трость Моля и ему послужила!). Помнил, как чуть не стукнулся лбом о дверной косяк, когда бросился искать укромное место для трансформации. Помнил, как стучала кровь в висках, когда Моль очнулся и начал вопить на весь особняк. Бражник в поисках сына бродил из комнаты в комнату до жути медленно, подражая профессиональным маньякам из фильмов ужасов. Нуар помнил, как бросился с потолка прямо на отца в холле, пошутив на ходу что-то очень глупое. Несуразное, абсолютно не адриановское. Он сотни раз представлял себе, как на финальной битве со злом стоит плечом к плечу со своей Леди. Он ни разу не мог представить, что одолеет Темного Бражника в одиночку. И что такая долгожданная победа принесёт ему нечеловеческую боль. — Пацан, ты замерзнешь без шапки, — недовольно пробухтел Плагг, высовываясь из кармана рубашки Агреста. — А еще я сейчас загнусь без камамбера. — Прости, не захватил сыр с собой, — бесцветно извинился Адриан. Квами был одним из немногих, кого Адриан ещё мог слушать. Терпеть. Принимать в свою душу, неожиданно истерзанную, разорванную в клочья. Эта душа нуждалась в починке, и мало кто умел накладывать швы. Нино не умел — после пары неудачных шуток в стиле «теперь ты предоставлен самому себе, бро, и можешь закатывать вечеринки, когда угодно», Адриан перестал брать его звонки и открывать ему дверь, привторяясь то спящим, то мёртвым. Алья тоже плохо справлялась — она попала в черный список, когда предложила Адриану отрефлексировать в прямом эфире, поделиться своими переживаниями со всем миром и в очередной раз стать звездой «ЛедиБлога». Хлоин номер он заблокировал, когда Буржуа предложила оплатить ему «самого дорогого психолога, Адрикинс, самого дорогого». Наверное, они все пытались его таким способом поддержать, вот только Адриану не было ни смешно, ни лестно, ни приятно. Ни-че-го. Он просто ничего не чувствовал, ничего не хотел и ничего не ждал. Лишь один человек умел накладывать на его душу швы. Кудесница Маринетт — та, что когда-то вышивала собственные инициалы на шляпке с пером, которую Адриан примерил с удовольствием, несмотря на треклятую аллергию. Адриан однажды так чуть и не ляпнул — «швея души моей». Он вовремя сдержался, потому что это было бы слишком нелепо и пафосно. А отпугивать Маринетт он точно не хотел. Она молча топталась на пороге его дома и лишь затем проходила внутрь. Часто занималась своими делами, но всегда была рядом. Колдовала на кухне, готовила макароны, гладила его рубашки, потому что сам Адриан, как бы стыдно ни было это признавать, не мог лишний раз даже подняться с кровати, чтобы прожить очередной день. — Я слышала, как тяжело убираться людям, когда они… в депрессии. Можно я за тебя вытру пыль? Девушка, которую он знал, как очень эмоциональную, импульсивную, вечно щебечущую, стала совершенно другой. Она говорила только по делу, слабо улыбалась и всегда оставалась спокойной. Адриан не знал, почему Маринетт так добра к нему, зачем отдает ему всю свою ласку. Не знал и не спрашивал, потому что боялся потерять её из-за одного неосторожного слова. Да, он легко разорвал связи с подавляющим количеством людей, но отпустить Маринетт из своей жизни не мог. Конечно, ещё была Леди Баг. Она хвалила Кота, восхищалась его храбростью, шептала ему страстное «спасибо» за спасение Адриана Агреста и даже целовала Нуара в щеку на прощание после каждого патруля. Баг клялась, что эти патрули невероятно важны даже в отсутствие акум, но Адриан тихонько надеялся, что на самом деле Леди просто нужен повод для встреч с ним. Кот Нуар был благодарен за каждую минуту, что напарница посвящала ему. Леди больше не являлась любовью всей его жизни, недостижимым идеалом. Однако она была поддержкой, опорой, лучшим другом. После победы над Бражником Нуар остро чувствовал, что когда-нибудь все закончится. Леди Баг помашет ему ладошкой и взлетит над крышами в последний раз. А Кот… должен жить дальше. Притворяться, что он в полном порядке. Закончить коллеж. Выбрать университет. Поступить. Продать особняк, в котором теперь все время холодно. И покинуть Париж, в котором с ним случилось слишком, слишком многое. Он знал, что сможет отпустить Леди. С превеликим трудом, с рыданиями, с отчаянным криком, но сможет. А вот Маринетт Дюпен-Чен — нет. Адриан и сам не понимал, как это чувство родилось в нем. Помнится, парень прочитал в одной книге, что влюбляться — это все равно, что засыпать: сначала медленно, а потом вдруг сразу. Наверное, с Маринетт было так же. — Я на редкость неловкая, — причитала она, когда однажды прожгла его рубаху утюгом. Но юноше Маринетт в этот момент казалась самой изящной девушкой на планете. Она была красавицей. С тонкой шеей, огромными голубыми глазами и распущенными волосами, которые больше не заделывала в хвостики. Маринетт порхала из одной комнаты в другую, проходясь салфеткой по пыльным поверхностям, и Адриан смущённо бубнил, что она вовсе не обязана… — Замолчи, я же сама вызвалась, — отмахивалась девушка, оставаясь поразительно мягкой даже тогда, когда велела ему заткнуться. Адриан раньше и не подозревал, что может испытывать столько эмоций сразу. Разочарование, злость, безысходность, одиночество — и неожиданное спасение. — А ведь её выпечку ты всегда лопаешь, пацан, — словно прочитав его мысли, внезапно молвил Плагг, когда Адриан отправился обратно к особняку. К месту, которое пока был вынужден называть своим домом. — Сколько раз я просил тебя поесть — ты только фыркал в ответ. Но с ней… с ней — ты другой. — К чему это, Плагг? — Может, пора уже признаться в своих чувствах, Адриан? Юноша остановился посреди улицы, глотнул морозного воздуха. — Ты правда думаешь, что она мечтает о признании в любви от сына Бражника? — Поправка номер один: от сына-героя, чьими шрамами уже успел полюбоваться весь мир. Поправка номер два: от сына-героя, которому она стирает шмотки и делает вкусняшки. — Я всегда был ей другом, только другом, — горько прошептал Адриан. — И для меня даже это достижение. Вспомни нашу первую встречу. Она не сразу доверилась мне и… я не переживу, если она отвернется от меня снова. — Да как она от тебя отвернется, если… — Но я наберусь храбрости, Плагг, я сделаю всё, чтобы она приняла мою любовь. Я не буду жить в своем горе вечно, я клянусь тебе, что стану сильнее. Я должен заботиться о Маринетт так, как она заботится обо мне. Я хочу окутать её своим теплом, понимаешь? Я… не буду сравнивать её с солнечным светом в море темноты — это слишком банально. Она скорее костёр посреди зимнего леса. Вокруг все пустынно и безжизненно, а этот огонь… имеет смысл. Он горит, он греет, он манит. — Сравнивать девушку с пламенем — тоже такое себе, Адриан. — Ой, да ну тебя! Квами закатил глаза так забавно, что его подопечный впервые за долгое время рассмеялся. Рассмеялся быстро, но звонко. Этот искренний смех был самым верным показателем того, что Адриан все-таки не безнадёжен.

***

— Найди, пожалуйста, серебряный дождик! Кажется, Маринетт Дюпен-Чен, староста класса и прирождённый лидер, вошла во вкус и вовсю хозяйничала на территории, которую Адриан все равно не считал — не желал считать — своей. Маринетт, сжимая в руках какую-то гирлянду из бумажных снеговичков, посмотрела на Адриана сверху вниз. Девушка залезла на стремянку, и Адриану стало страшно — неудивительно, учитывая, как часто он ловил её в коллеже, пока не начал прогуливать уроки после своей трагедии. — Только не упади, — жалобно протянул он. — Не упаду, — заверила Маринетт, но в следующую же секунду нарушила собственное обещание. Потеряв такое хрупкое равновесие, она пошатнулась и начала лететь со стремянки вниз. Инстинкты Кота всегда работали на полную мощность. Вот и сейчас Агрест успел подхватить девушку и упасть вместе с ней на пол, больно ударившись ногами и спиной. Несчастная гирлянда из снеговиков приземлилась рядом. — Адриан! — испуганно взвизгнула Маринетт, поднимая голову с его груди. Она смотрела на парня так, словно боялась, что раздавила его своим телом, однако слезать с него не торопилась. И Адриан внезапно осознал, что держит Маринетт за предплечья — так крепко, словно боится, что если ее отпустить, девушка растворится в воздухе. Он хотел набраться смелости и поцеловать вспыхнувшую Маринетт прямо здесь, прямо сейчас, в этой двусмысленной позе, но ему помешала резкая боль в правой стопе. Не сдержавшись, «спасатель» застонал. Маринетт, побелев как мел, скатилась с него на пол: — Что с тобой? Адриан и рад был ответить, но не мог. Парня будто ударили раскаленной кочергой по ступне. С горем пополам приподнявшись на локтях, он поморщился: — Нога… больно. У Маринетт задрожали губы. Она торопливо прислонила ладонь ко рту, сдерживая слезы. Затем взяла себя в руки, выдохнула и бросилась к нему: — Тебе нужно… подняться. Держись за меня. Обняв плечи Дюпен-Чен одной рукой, Адриан попытался встать на правую ногу. Это оказалось ещё больнее, чем просто лежать и ощущать, как пятка заходится в огне. Кроссовок, который и так был ему впритык, внезапно стал ужасно давить. — Это моя вина, — с горечью проговорила Маринетт, и Адриан услышал невыплаканные слезы в ее голосе. — Кажется, ты себе что-то сломал. — Маринетт, все х-хорошо, — неубедительно соврал Агрест. — У м-меня случаи и похлеще были, — а вот тут он уже не лукавил. Свободной рукой Адриан неожиданно расстегнул белую рубашку, под которую сегодня ничего не надел. Он старался не замечать, как по щекам раскрасневшейся Маринетт все-таки бегут слезы. Он не хотел показывать эти шрамы никому, но Леди просила предъявить их всему городу, телевидению, земном шару. Он не хотел показывать эти шрамы Принцессе и до последнего прятался за футболкой, но сейчас у него что-то щелкнуло в голове. Он вдруг понял, что оголить свою поврежденную кожу перед Маринетт — все равно, что окончательно и бесповоротно открыть ей свою израненую душу. Маринетт охнула, когда её взору предстали шрамы — разной длины, разной глубины, разной силы. Некоторые из них были ярко-красными, другие — темнее. Рубцы покрывали кожу некогда идеального торса. Маринетт без предупреждения коснулась одного из них, и Адриан прерывисто вздохнул. Это был невинный жест, но сколько же всего он разбудил в его нутре! — Хватит с тебя страданий. Я не хочу стать причиной твоих новых шрамов. — Шрамов? У меня скорее перелом, — Адриан усмехнулся сквозь силу, искусно делая вид, что говорит не о серьезной травме, а о маленькой царапине. — Нет, только не это! Боже, я просто совратительна, то есть отвратительна, да, я отвра-а-ах! — ее взволнованный лепет прекратился так же скоро, как и начался, потому что Адриан трепетно прикоснулся губами к её лбу, так и не решившись дотронуться до её губ. Он знал, что должен сообщить о своих чувствах. О любви, что разрывала ту самую грудную клетку, которую украшали шрамы, так впечатлившие Маринетт. Адриан знал, что должен быть отважным, должен вкладывать в свои слова и поцелуи всю нежность, на какую только способен и какую Маринетт заслуживала. Нога с каждым мигом болела все яростнее, Маринетт скулила все отчаяннее, а Плагг в кармане ерзал все беспокойнее. — Поахали, ой, то есть поехали в больницу, — у девушки заплетался язык. Адриан опять подумал о том, как же сильно хочет расцеловать её — пройтись губами по её закрытым глазам, румяным щекам, сладким устам… В травмпункте ему сделали рентген и поставили диагноз — внесуставной перелом пяточной кости без смещения. Маринетт долго поражалась тому, что пятку можно сломать. Ну как поражалась — нервно бормотала, безжалостно дёргая на себе волосы, которые Адриан спас лишь чудом. Приятный молодой врач в модных очках объяснил Адриану, что от его пяточной кости откололся один небольшой фрагмент, однако он не сместился. Кроме того, перелом был далеко от сустава и никак его не затрагивал, поэтому в операции бедный «месье Агрест» не нуждался. Всё, что требовалось — наложить гипс и ходить с костылями, чтобы не нагружать больную ногу. — Я что с костылями, что без — бытовой инвалид. Если б не ты, я бы уже скончался от голода и грязи, — хмыкнул Адриан, беря за руку Маринетт — безутешную и стыдливо опускающую глаза. — Это не смешно. Я испортила тебе Рождество. Я испортила тебе ближайшие месяцы жизни. И это еще не самое худшее. А если бы я и правда сделала тебя инвалидом?! — вскрикнула девушка, отчаянно хлопая ресницами. Похоже, она снова была близка к тому, чтобы расплакаться. — Ну, тогда бы я воспользовался твоим чувством вины и заставил переехать к себе. Ты бы жила со мной до конца своих дней, — игриво заявил Адриан и сам удивился тому, как легко и внезапно в нем включился Нуар. — Ты захотел бы жить с тем, кто тебя изуродовал? — подняла брови Маринетт. — Полегче, крошка! Вообще-то мою красоту ничем не испортить. Вон, даже шрамы меня украшают, — гордо приосанился Адриан, и Маринетт, задумавшись, прошептала: — Ты прав, они тебя украшают. Она снова краснела, как маков цвет, а парню снова хотелось поцеловать её. Поцеловать и сказать, как он сходит с ума по ней, как благодаря ей каждое утро отрывается от постели и делает хоть что-то, хоть что-нибудь. Как наблюдает за ней и заново учится дышать, жить, мечтать. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — наконец выпалил Адриан, бросив взгляд на настенные часы унылой больницы. И вспомнил, что у него через полчаса патруль. Адриан не мог скакать по крышам сейчас. Он знал, что волшебный костюм притупит боль, но не устранит её полностью. А хромать, спиной чувствуя напряжённый взор Леди, ему не очень-то хотелось. Но и подводить Баг он тоже не мог. Адриан все еще верил, что после победы над Мотыльком Леди оставила патрулирование как дань уважения их с Котом дружбе. — Адриан? — Маринетт сжала его ладонь, приводя тем самым в чувство. — У меня к тебе одна просьба, — Адриан не планировал это. Он вообще не думал, что когда-нибудь откроет Маринетт тайну Чёрного Кота. Но сейчас это казалось очень правильным. В конце концов, будет честно, если перед тем, как Адриан расскажет ей о своих чувствах, Маринетт узнает, что до нее он уже был влюблен. Пусть и безответно. — Я сделаю для тебя все, — все еще виновато опуская голову, сказала Маринетт. — Даже на патруль к Леди Баг сходишь? — едва слышно уточнил Адриан, наклоняясь к ее уху. — Что? Как и следовало ожидать, она аж подпрыгнула от его слов. Адриан подавил желание рассмеяться тому, что его догадка воплотилась в жизнь, и тихо повторил: — На патруль к Леди Баг. Он опустил в ее вспотевшую маленькую ладошку серебряное кольцо. Маринетт несколько секунд разглядывала украшение так шокированно, будто оно было обручальным, а потом улыбнулась. Улыбнулась, словно нашла кого-то очень родного у себя под носом. — Ай-яй-яй. Посылаешь ко мне на патруль неуклюжих девчонок, Котик? Похоже, они сравняли счёт — настала очередь Адриана подскакивать и изумляться. Впрочем, подскочить сильно ему не удалось — боль из ноги ведь никуда не исчезла. — Прости, что сорвала патруль, — она наклонила голову вбок и поджала губы так, как умела только Леди Баг. — Я не хотела ломать тебе лапку, Котёнок. — Ничего страшного, главное, что я поймал свою Леди, — в тон ей мурлыкнул Адриан. — Неужели все так просто? — Что просто? — Ты и я, — со значением промолвил Адриан, проводя рукой по ее щеке. — Теперь — да, — Маринетт улыбнулась ещё шире, ещё счастливее. — А то в последнее время мне казалось, что я влюблена в двух своих друзей сразу. Теперь же это сумасшествие закончилось. Адриан засмеялся во второй раз после того, как Моль был побеждён. И этот второй раз стал его освобождением — от тяжёлого груза, от мрачных дум, от негативных эмоций. Он смеялся так, что живот немного скрутило. Смеялся так, словно хотел продлить свою жизнь на целую сотню лет. — А я влюбился в Маринетт после того, как отчаялся завоевать Леди Баг, — признался парень. — Это ты ловко придумал, — девушка прыснула, но покорно обомлела, стоило Адриану утянуть её в их первый настоящий поцелуй. Немного робкий, но бесконечно искренний. Маринетт опустила руки ему на грудь, туда, где за рубашкой скрывались рубцы, погладила их сквозь тонкую ткань и прошептала: — Больше никаких шрамов, Котёнок. Я не позволю… — Как скажешь, Моя Леди. Не думай, что мне в удовольствие подставляться под лезвие. Я бросился на отца только ради тебя. Чтобы принести Камень тебе… Чтобы не разочаровать тебя. Адриан чуть не задохнулся, когда Маринетт в свою очередь притянула его к себе. Костыль, стоящий рядом с ними, вдруг с грохотом упал на пол, но целующиеся решили не отвлекаться на такую глупость.