отголоски прошлого

      Боруто, не выспавшись, пытается добраться до кухни, не открывая глаз. Он не открывает их, даже когда падает, кротко приняв неизбежность скорой встречи с полом и болью. Хочется тут и остаться, на мягком ковре, свернуться клубочком и уснуть всем на зло. Иногда даже завидно отцу, жившему одному, ведь всё равно же кто-то подойдет и погонит отсюда. Вопрос времени.       Ковёр под головой исчезает, к сожалению, скоро. Мама берёт его под локти и тянет вверх, посмеиваясь.       Ростом они уже были почти одинаковые.       Она что-то говорит на фоновом, слышно только, что тон незлой — и на этом спасибо. Хочется спать.       Боруто взбадривается очень скоро. Ударяется во второй раз — уже об ножку стола, и опять завидует одинокой жизни, где можно и выругаться, и стол расхерачить.       — Хэй, Боруто, что это с тобой? — спрашивает отец, успевший приподнять рамен до того, как стол вздрогнул от удара.       — Милый, ты что, не выспался? — обеспокоенно спрашивает мама, всматриваясь в его опухшее лицо.       — Братик покраснел! — звонко добивает Химавари.       Боруто жалеет, что контролировать покраснение не поможет ни одна тренировка.       Вчерашняя ночь опять всплывает в памяти, после двух часов перерыва, когда ему наконец-то удалось победить непрекращаемый поток вопросов и уснуть.       — Бессонница, — отмахивается Боруто с максимальной беспристрастностью, и плюхается за стол, устало подпирая рукой щёку.       «Вспомнил, блин. Ей богу, лучше бы и дальше спал».       Лёжа на кровати в глубокой ночи, Боруто затачивает сюрикены, — это странным образом успокаивает. Гонит тревогу, ставит на паузу надвигающуюся, никем не званную взрослость. Сюрикены — как звёздочки над небом Конохи, таком, каким оно было в детстве. В детстве небо было яснее и звёзд на нём было больше — впрочем, может так просто кажется: сейчас особо нет времени на него смотреть.       Сюрикены появляются напротив. Неожиданно быстро сопровождаются холодным мазком вечернего воздуха по его голым ногам. Выделяются чёрным на красном фоне — красном, с которым почему-то только одна ассоциация.       Страх отдаётся ударом сердца — острый, секундный импульс — и уходит. Боруто сглатывает, и наконец вдыхает воздух. Шепчет:       — Твои глаза.       На губы ложится ладошка, она сухая и отдаёт холодом на кончиках пальцев. Боруто прислушивается.       Тихо.       Мысли роятся в голове, несвязно, обрывочно, никак не соберутся в хоть одно порядочное предложение. Глаза Сарады делают их какими-то скользкими. Она молчит и смотрит твёрдо, внимательно, но спокойно. Будто видя всё самое страшное, уже не боится — это очень заразный взгляд. Совсем уж по-взрослому смотрит, с этими её сюрикенами в зрачках.       Миссии научили общаться без слов, шиноби могут без них обходиться (если ты, конечно, не его отец — там их не настарчишь, хоть вырви руки и выколи глаза, а патякать не перестанет).       Но в идеале — да, слова не нужны.       «Что-то случилось?».       Сарада качает головой: «Долго рассказывать». И кивает в сторону двери: «Спят?»       «Ещё бы».       На кровати Боруто они сидят, переглядываясь — два подростка, наследники великих отцов, что нынче спали. Спокойно спали, наверное, даже не догадываясь, как сильно ошиблись. В чём? В вере, что их грехи и решения останутся при них же. В том, что всё плохое позади и дети их будут вольны поступать так, как захотят. Вот что понимает Сарада в ту ночь.       Боруто же ничего не понимает. Из всего винегрета мыслей в голове выделяется разве что одна — совсем смешная:       «Ноги не помещаются».       Боруто думает, кровать-то у него не менялась, но вот раньше они с Сарадой могли усесться на ней по разные стороны, вытянув ноги. Сейчас кровать едва помещала ноги Боруто, Сарада же сидела на ней на корточках, упираясь одним коленом в матрац.       Они все это время росли.       Как же он не заметил?       От детских щёк у Сарады совсем ничего не осталось. Она даже очки последние дни не носит. Но ноги и щёки ничто в сравнении с тем, как изменились глаза.       Они, кстати, почему-то непривычно близко.       Почему?       Боруто вдруг понимает почему, и это сбивает с толку. Не то, чтобы он не предполагал такого исхода событий… Предполагал, конечно. Но по-другому. Точно не ночью у него в комнате ни с того ни с сего. Точно без своего смущённо отведённого в сторону взгляда.       «Сарада из детства, может быть, тоже засмущалась. Может, стукнула бы, наорала. Пришлось бы ещё извиняться на следующий день», — думает Боруто, но сам же себя отсекает.       Сарада из детства и вовсе бы не пришла.       Но зрачки-сюрикены такие по-мудрому спокойные, непоколебимые — и это очень, очень заразно. Боруто тоже хочет так уметь.       Через секунду он уже один в густой ночной тишине. Ладони мокрые и красные, он прислоняет их к щекам. На левой ещё сильнее горит отпечаток её секундного поцелуя. Колышется от ветра тонкая занавеска. «Ну и что это за странный поцелуй?», — мысленно бурчит Боруто.       Слишком уж похож на прощальный.       Отец с полным рамена ртом о чём-то говорит маме, но цепляться за смысл невозможно, да и не то, чтобы он сильно старается. Одно имя всё-таки выделяется, и Боруто его ловит, хмурясь.       «Саске».       — Саске в деревне? — перебивает он Наруто.       Тот отрывается от диалога с Хинатой и кивает сыну. Боруто пытается проследить связь между пребыванием Саске в Конохе и вчерашним вечером, информации мало, но это уже хоть что-то.       — Он, должно быть, уже ушёл, — говорит Наруто. — Я же говорю, в деревне молний наши люди нашли зацепки. Саске надо направить туда, причём немедленно. Один парень твоего возраста, кстати, владеет…       — А он что-то говорил?       — Тот парень?       — Да нет же, — мычит Боруто. — Саске. У него… всё хорошо?       Наруто хмыкает, вспоминая события в архиве. Что тут говорить?       — Ты же знаешь, Саске не самый разговорчивый человек. А что?       Боруто мотает головой. Миссия, кстати, скоро начнётся, надо бы поспешить. Какое-то сопровождение — он не вникал, Сарада поставит в известность. Боруто предпочитал ориентироваться на месте.       — Ты сегодня действительно кислый, — добивает старик. Будто это и так непонятно.       — Не мог уснуть, я же сказал, — огрызается Боруто и встаёт.       Терпеть одни и те же комментарии нет никакого желания. Он уходит, не оглядываясь, и не видит на лице отца эту улыбку.       Боруто несколько ошибается насчёт Наруто. С годами даже он научился экономить слова.       — Спасибо, что доложили, — позже говорит он сенсору, имя которого, стыдно признаться, не помнит. Много их поменялось. Парень немного растерянный, напуганный: вдруг он сделал что-то не так?       Наруто вдруг взрывается своим светлым смехом, успокаивая его. Чешет затылок, и прибавляет: <tab— Думаю, охрану у окна Боруто можно снять на какое-то время.       В этот день Наруто и Саске делают по большой глупости, забывая, чего им однажды стоила недосказанность.

***

      Саске делает над собой большое усилие, игнорируя очередную (какую уже по счету?) сломанную ветку в шагах тридцати от себя. Она плетётся за ним уже минут двадцать. Тут километра три от Конохи, и лес густой и высокий — лес, видимо, прекрасно растёт на крови.       «Сейчас», — думает Саске.       — Стой, — предсказуемо говорит Сарада его спине.       Это первое слово, сказанное после того, как он ей всё рассказал прошлым вечером.       — У меня есть вопрос, — говорит, только голосок-то у неё дрожит.       Вчера она держалась хорошо, не то, что сейчас.       Саске никак не реагирует на это, продолжая путь.       Сарада с обидой поджимает губы, провожая с высоты веток маленькую фигуру. Где-то там ждёт Боруто, Каваки и Мицуки, собранные, вооружённые. Ничего не понимающие. Жалуется, наверное, заказчик, хлопает глазами удивленный Хокаге. Час назад они командой должны были отправится на миссию в страну Камня, перед этим прослушав план капитана по возвращению утраченных скрижалей. Вот только капитана нет, потому что слишком уж невыносимой стала недосказанность.       Недосказанность жила с ними в одном доме вместо папы. Сколько было вопросов два года назад — большинство осталось без ответа. Да и отвечать уже не было смысла. Время научило экономить слова, отделять второстепенное от главного. Теперь, казалось, будто всё сократилось в один вопрос. И Сарада вчера, запиравшись в ванной, оставляла позади мешающую, никому не нужную обиду, сжимала зубы и кулаки и клялась самой себе — тут она не уступит.       Невесть откуда нахлынивает злость на себя, толкает вперёд. Сарада в три прыжка оказывается возле отца. Спрыгивает на землю и повторяет:       —Стой!       Она говорит это твёрдо, почти орёт. Так говорят на миссиях, когда отключается инстинкт самосохранения и смерть глядит очень внимательно, поджидая; с отцами так не говорят.       Всё равно.       Много что изменилось, но всё осталось прежним. Учиха делает то, что должен, не размениваясь по мелочам. Сарада сказала бы что так и надо, не будь она этой самой мелочью. Обиднее всего то, что Саске не видит надобности это скрывать.       Он уходит, легко, не сомневаясь. Так легко, как, ей кажется, уходит всегда.       Вот так.       Всего каких-то десять часов назад она так твердо решала ставать сильнее, а теперь опять замигало под веками неоновой вывеской её недоделанное «почти». Это, вроде, мелочь — простой игнор. Такая мелочь — ломает. Сарада даже, вроде как, понимает маму. Словами не достучаться, заставить — силёнок не хватит. Бесполезность — самое худшее на земле чувство.       — Да постой же ты…       Она, вроде как, понимает маму, но тем не менее Сарада другая — немножко хуже.       Саске слышит звуки от складывания печатей за секунду до того, глаза заслоняет чернота.       Он инстинктивно отпрыгивает назад, смотря как там, где только что стоял, вспышкой умирает метр густого леса. Этот огонь не думает и не слышит, у него нет эмоций.       Он ползёт вверх по столетним деревьям, по их кронам, заслоняя солнце, в течение секунд превращая всё, что найдёт, в тёмное ничего.       Он растёт из-под земли, расходится по сторонам сплошным столбом и замыкает их с Сарадой в кольцо.       Сараде кажется, огонь у неё под кожей.       Так тягостно-сладко закипает кровь, даря новое, прекрасное чувство силы. Техника используется впервые, но получается почти идеально. Слабость Сарады — контроль чакры — оборачивается тем, что огонь появляется слишком близко к Саске. Мысль о том, что его могло задеть сейчас почему-то не страшна, она даже немного пьянит.       А ещё до дрожи в пальцах хочет увидеть его лицо — удивлённое, обеспокоенное. Хоть один раз — без снисходительной ухмылки или холодной непоколебимости. Хоть один раз — посмотри на меня так, как смотришь на седьмого.       Посмотри на меня.       Видишь?       Я снова выиграла.       Саске наконец оборачивается к ней — и…       Сарада холодеет.       В глазах у папы очень-таки привычное безразличие вперемешку с совершенно ей непонятной досадой. Это действует как ведро воды на голову.       — Ты очень выросла, — говорит он и неспеша шагает ей навстречу.       Сарада хлопает глазами, размазывая по белкам выступившую кровь.       — Что?       Она теряется, и вместе с ней теряется Аматерасу. Чёрное пламя угасает, оставляя на траве широкий, выгоревший овал.       «Что?».       — Я подозревал, что ты пробудишь мангекё, — прищуриваясь, говорит Саске. — Правда не ожидал, что опробуешь на мне.       — Я не задела бы тебя, — отвечает Сарада, глотая «даже если бы захотела», и поднимает взгляд.       Это очень редкий опыт — смотреть, как тает холод в глазах Учих. В этот день, думает Саске, они становятся немного более похожими. И обещает себе подумать потом, что с этим делать.       — Ты что-то хотела.       Сарада отдёргивает себя, вспоминая, зачем пришла, подвела свою команду и — чёрт возьми— Седьмого.       — Как ты думаешь, — спокойно спрашивает она, став вдруг донельзя серьёзной, — Он правильно поступил?       Ах. Вот оно что.       Саске морщится от дискомфорта. Сдерживает в голове эту задолбавшую серию флешбэков. Нет надобности уточнять, кто такой «он» и о каком поступке идёт речь. Саске, в отличии от Узумаки, понимает всё быстрее.       Только вот… Кто бы ему сказал, правильно ли. Пол жизни вон уже думает.       «Ты и вправду выросла», — думает Саске, а вслух признаётся:       — Не знаю. Может, правильно, а может, и нет.       И тишина.       Вот и весь ответ. Сарада расстроена, но не удивлена. Она же тоже не знает. Просто казалось, что не знает немного больше, чем Саске. Она не отвечает, даже не прощается, а просто отворачивается и идёт прочь. Сознание того, что она ослушалась Хокаге начинает медленно просыпаться, и Сарада уже думает, что сказать Седьмому, как вдруг в спину долетает тихий, отдалённый голос.       «В любом случае, так было надёжней».       — Что?       Сарада рывком оборачивается, ища глазами отца, но не находит — его уже нигде нет.       «Что?».

***

      «Так, а теперь давай ещё раз. Последний. Раньше Учихи были сильным кланом. Жили в тех домах. Папина семья тоже. У папы был брат Итачи. Он их всех убил… Убил. Это же кошмар. Хорошо, спокойно не получится. Но почему? Папа что-то говорил про попытку переворота… Какой, к чертям, переворот? И даже если переворот, допустим — собственных родителей? Что за чертовщина? Надо успокоится. Преступники в чёрных плащах с облаками. Как же название? Надо было записывать… Итачи ушёл к ним и помог начать войну. Потом папа его… убил. А как убил, решил уничтожить Коноху… Слишком мало информации, это даже звучит не логично. Но не получилось: началась война. А начал её, непосредственно, тоже Учиха. Им же управлял ещё один человек — и тоже Учиха. Остальные Учихи до того, как были убиты, хотели устроить гражданскую войну. Это что, шутка? Что же они… что же мы…».

***

      — Уходи.       Получить от отца — ой, простите, Хокаге — пинков не пойми за что, провалить миссию, что так и не началась, шататься по деревне, как полиэтиленовый пакет в ветренную погоду, потом вдруг очнуться у дома Учих, топтаться на месте, как взломщик, несмело постучать, потом ещё, ещё и ещё один раз уже смелее зайти через незакрытую дверь, думать, гадать, сплюнуть, пойти наверх к её комнате, бурлить дверь взглядом, придумывая вопросы наперёд, как интервьюер, чтобы не забыть всё, как всегда, и вспомнить только ночью, наплевать на затею и постучать внутренней стороной кулака по двери — и для чего?       Чтобы услышать это?       — Эй! — Узумаки в крови имели свойство мгновенно конвертировать обиду в смелость. — Никуда я не уйду! У меня вообще-то вопросов много. И я собираюсь их задать. Слышишь?!       Сарада поворачивает голову на крик, как пугливая лань. Она ожидала услышать Сакуру с её сочувствующим обеспокоенным тоном — точно не желтоволосую собаку с пеной у рта.       Он всё не унимался:       — Или будем так? Что ж, хорошо! Я не против! — Боруто явно не рассчитывал громкость. Он орал, будто между ними была не дверь, а, как минимум, пару этажей. — Где тебя носило во время миссии сегодня?!       Боруто всё кричал подробности о том, как они её ждали, вплоть до диалогов и предположений, выдвинутых членами команды. Сарада скупо улыбнулась, тихонько встала с кровати и подошла к двери.       — И вообще! Что это было? — голос под конец предложения поутих, в нём прозвучала медленная нерешительность. — Я имею в виду… вчера.       Губы Сарады уронили улыбку, сжимаясь в тонкую линию. Она поймала себя на мысли, что старается дышать беззвучно. Боруто, отделяемый каким-то десятком сантиметров дерева, тоже затаил дыхание в тревожном ожидании. Она почувствовала странную раздвоенность. Будто знала, что виновата, но тем не менее злилась ещё больше. И отстранённо, будто потеряв интерес:       — Уходи.       Сарада забирается обратно в кровать. Задёргивая шторы в своей маленькой комнате пыток, она всем телом вздрагивает от резкого, громкого стука об дверь. И потом — только отдаляющиеся шаги.       Вечером мама её зовёт.       — Эй, Сарада, — по робости в голосе видно — говорила с Седьмым, всё знает. — Идёшь ужинать?       — Я уже.       — Хорошо, — кивает Сакура, так и застыв в дверном проёме, держась за ручку. — А что за цветы?       Сарада хмурит брови в непонимании:       — Какие?       Сакура отвечает, скрывая напряжённый смешок:       — В мусорке.       В другой части деревни у кое-кого пятисоттысячный раз проносится в голове «идиот».

***

      «Мог быть другой выход. Должен был! Стереть память. Да, убить человека проще и быстрее, чем стереть ему память шаринганом, но разве всё впирается в скорость? Хотя если предположить, что техника, позволяющая стереть память — это просто вид гензютцу, то её можно было легко развеять, и проблема бы повторилась. Если же она работает на биологическом уровне, то есть и вправду стирает память, то теоретически ничего не помешало бы им заново запланировать переворот».

***

      — Привет, — тихо, на выдохе.       В волосах Сарады мерцает луна, отделяя её контур от заоконной черноты. Складывается ощущение, будто это она сама — сияет.       Боруто так и застывает с пальцами на выключателе. Она ждала? Не то чтобы Узумаки удивлён, нет, он даже будто бы… ждал?       Ночью люди говорят по-другому. Боруто больше не импульсивный подросток, Сарада — не отличница с уязвлённой гордостью. Ночь умеет сводить всё до сути. Суть этих двоих — слово «шиноби». А шиноби слова не нужны.       «Я волнуюсь».       «Знаю».       «Не расскажешь?».       Горькая улыбка. Убирает волосы за ухо и смотрит сквозь.       «Прости».       Боруто хлопает рукой по месту рядом с собой. Сарада ловко слезает с подоконника, роняя лунный нимб, садится напротив беззвучная, точно тень.       Это, как язык жестов, только лучше — без жестов. Настолько естественно, что даже не странно. Даже не вызывает вопросов эта непонятная способность расшифровывать мысли.       «Я вижу, что тебе сложно, Сарада. Но я не смогу помочь, если ты будешь молчать».       «Не надо мне помогать».       Он хмурит брови, явно злится. Сарада думает, вот оно — раздорожье, где их пути расходятся, и никто не готов уступать свой.       «Так не работает. Я…». Он смотрит на свою ладонь ненавидящим взглядом и разворачивает к ней, показывая. «Я же понимаю».       — Боруто, ты не спишь?       Это происходит резко. Боруто видит, как стремительно растёт на ламинате жёлтый полукруг от света в коридоре, понимая, что не успеет добежать до двери. Времени хватает только на то, чтобы испугаться, встретив мать с максимально распахнутыми глазами.       — Почему окно открыл?       Собственное сердце слышно лучше, чем мамин вопрос. Он, не веря, поворачивает голову, но ни на кровати, ни за окном, ни на улице в радиусе наблюдения нет никого.       Как?       Мама перебивает мысли своим «тебе завтра рано вставать, ложись давай» и уходит.       «Нет, Боруто,       ничего ты не понимаешь».

***

      «Нет, бред. Это, как сжечь город из-за того, что там у двоих нашли грипп. Да, смерть пятидесяти человек лучше, чем смерть тысячи в ходе гражданской войны, но… Даже так: случись поворот — что плохого-то? Если бы он случился бескровно, Учиха могли быть неплохими руководителями. Вот только… скорее всего, народ бы их не поддержал. Да, наверное, гражданская война всё же началась бы. Но тогда можно было убить только лидера. Хотя… это бы только разозлило Учих. Изгнание? Не пошли бы, опять гражданская. Что тогда?»

***

      На другой день в кабинете Хокаге Сарада пялится на свои пальцы, статуэтки на столе, на мелкий дождь за окнами, на руки Седьмого, плечи, воротник накидки — куда угодно, только не в глаза. Сарада предвещает этот взгляд — по-мягкому воспитывающий. Отцовский. Саске никогда такому не научить.       Идёт обсуждение вчерашней миссии. Седьмой спрашивает причину отсутствия, она не говорит. Зато говорит Боруто. Он требует у Наруто не отстранять Сараду от миссий. Стратегия строится на упрямом игнорировании субординации, оскорблениях и убеждении: чем громче, тем убедительнее. Узумаки-младший размахивает руками, будто птенец, учащийся летать, пытается приводить какие-то (неубедительные, впрочем) аргументы. Вокруг него треугольником располагаются три немые статуи: она, Хокаге и Шикамару.       Сын отчаянно вырывает из контекста сказанные по неосторожности слова Хокаге про «всё исправить». Игнорируя отцовское «я не это хотел сказать», Боруто, как подожжённый фейерверк, вылетает из резиденции и мчится в другой конец города, где буквально из-под земли достаёт горе-заказчика. От того он получает щедрую порцию оскорблений и приказ не подпускать к себе потомков Узумаки до двенадцатого колена. Боруто бежит за ним, дёргает за руку, перегораживает путь. Пока клоны держат господина, красного и злющего, заставляя слушать, Боруто криками, слезами, шантажами и подкупами умоляет дать другой шанс. Мужик оказывается страшно упрямым, что плохо, но жадным, что хорошо. Сходятся на том, что задание они выполнят бесплатно и будут кормить его в дороге за свой счёт. Боруто кланяется и влетает в резиденцию. И, ну что там, по его глупому довольному лицу и так всё ясно.       — Сакура-сан! Передавайте Сараде чтобы завтра была вовремя! — смеётся тот белозубой улыбкой.       «Хуже всего то, Боруто, что ты и правда хочешь помочь».