Все тлен, но завтра...

      Опустошительная и оглушающая тишина тишина в голове, в миг, когда я отвернул голову от экрана компьютера, даже не сразу была отличена мной от настоящих звуков в комнате. В голове вертелось сказанное скрипучим голосом сухое «не подходит», что было последними словами в голосовом сообщении, прослушанном мной в ПК версии известного мессенджера с белой трубкой на зеленом фоне.       «Песня не подходит… Да от сих и я не подхожу.»       Да, заглянуть в сеть за ответом, перед походом на встречу с другом было определенно не лучшим решением. Внутренний огонь сгинул, оставив на пепелище осознание того, что настроение было капитально испорчено. Я никогда не считал себя толстокожим в плане потрясений, я определенно был, но все-таки впору было раскалиться адским огнем сердцу, близко к которому я все принимал, однако лишь в моей душе застыла горькая патока обиды, иль, как сказали бы другие — продукты визита кошек в душу.       Не подходит. Не нужна значит. Значит и я со своей музыкой не нужен? Конечно! Так глупо было надеяться на чудо, ведь в самом деле, не в сказке живем. Оставь надежду всяк взявший свое хобби, как средство для заработка себе на жизнь. Надеждой не измерить то, что случается лишь по воле случая, и, видать как раз оно не даст мне выйти дальше застенков этой комнаты с километрами рукописей в толстенных потрепанных тетрадях А4, и с сотнями текстовых файлов в четверостишиях и буквенных обозначениях аккордов. «Как часто вижу я сон, Мой удивительный сон, Где не разбил мою мечту один… Барон?»       Пародия на стихотворное бессмертие Александра Яковлевича пришла мне сама собой, когда я скользнул взглядом по висящей на стене своей 12-ти струнной гитаре.       — Обидно, да, старушка? Зря тебя мучал, струны рвал, да кожу на пальцах. Отдыхай покуда, видно плач твой и не к лицу никому…       Утроба деки еле слышно загудела эхом в ответ. Напоминавший подошву аккуратного башмачка тембр-блок сиротливо смотрел на меня пустой глазницей ЖК-дисплея встроенного тюнера над ручкой громкости. В свете гирлянд тень отбрасывал ремень висящей рядом бас-гитары, погружая в полумрак аккуратную надпись Ovation Guitar Company.       Тут — жизнь моя в надписях производителя и товарных знаках. Колыбель гармонии и жесткого перегруза. Усилитель и кабинет Marshall, гармоника Hohner, старушка, что я больше не буду тревожить даже лишний раз ее зовя, Jazz Bass, Stratocaster, LTD Arrow, синтезатор Yamaha и… Глядящий из-под обитой кожзамом крышки потертого кейса аккордеон Roland.       Да, тот в моем пользования мог бы быть объектом гордости и хвастовства для моего деда, давшего мне аккордеон в руки еще в пять лет, однако, по прошествии неполных двух жизненных декад, остались со мной лишь его фото, да талмуд на книжной полке, что звездой Давида, словно оком укоризненно следил за тем, как я размашисто и оттягом выписал апперкот боксерскому манекену в углу комнаты.       Да, жил один еврей и тот сказал, что все проходит. Тогда ведь, право слово, мое тоже не отстанет! Пропущенное на авось, чрез левое плечо, оно обязано пройти без шрама, как легкое покраснение. Однако на лечение нужно время, а вот как пройдет уже оно в серости предновогодней оттепели? Этого я не знал и, натягивая на лицо маску, лишь отождествил себя со старым, лысым портным, который тоже видит солнце все реже, реже, реже…       Трехмесячный мейн-кун полукровка по имени Сонар, бессовестно дрых в хозяйственной сумке прямо в шкафу у входа. С растянутыми в обоих направлениях лапами и телом, он туда помещался с гаком, и если мерить вместимость, то емкость сумки была, навскидку — 30 Сонаров. На меня, вторгнувшегося в шкаф, кот вообще не отреагировал и спал, мелко подергивая то обрамленными кисточками ушами, то лапками белыми, словно с надетыми пинетками.       Поправив ремень зимних джинс, я надел на себя куртку, натуральность верблюжьего меха в которой, с пеной у рта доказывал в ларьке узбек, для пущей убедительность, даже подпалив зажигалкой комок шерсти, который действительно дал по носу до боли знакомой шерстяной вонью. Это было определенно мое лучше единоразовое вложение пяти тысяч рублей — «верхонка» желтолицего пошива грела меня уже не один сезон, пусть и слегка потеряла в лоске.       Ноги — в ботинки, руки — в перчатки с «цветками» на пальцах для пользование сенсором, а на голову — наушники. «Синезубые», подарок на день рождения. На выходах вечно надетые на голову и скрытые под капюшоном, они не выдавали своей поношенности, что при ближайшем рассмотрении очевидней всего выдавалась рваными дырами на оболочке амбушюр, оголившими белое сетчатое нутро, разделявшее ухо и пластик.       Радостный сигнал успешного подключения к устройству раздался, едва только я захлопнул дверь квартиры. Щелкнул ключ в замке, проворачиваясь и я, нажав на значок паузы на песне из альбома Июльская жара, ступил навстречу угловатому швейцару, развозящему людей по этажам…

***

      Залежавшаяся вата рваных, с ледяными колтунами сугробов была подвешена на темные, грязные стропы автомобильных колей, словно трещины по стеклу расползшиеся по двору. Газетная бумага серого, местами свинцового неба была беспросветной мглой, откуда мелкими, размером с перловые зерна хлопьями летел колкий, тяжелый снег.       Было тепло — всего семь ниже нуля. В амбре помойки за закрытой дверью подъездного мусоропровода и копоти оранжевого, с ржавыми «жуками» КамАЗа-мусоровоза, вдохнуть полной грудью я не изъявлял не малейшего желания. Припорошенная снегом, прямо рядом с прохом смотрела на меня изогнутыми вверх удивленными глазами-фарами синяя «Авенсис» универсал, с годом выпуска как раз в новом миллениуме. Ключи при себе были — а вот желания садиться за руль — никакого. Окинув легковушку взглядом, я повернул налево, ступив на закрытый ледяной коркой тротуарный кирпич и пошел к назначенному месту. «Все братва, сливайте воду, Ох уж эта непогода…»       Ох уж она, ничего не скажешь. Атмосферка не прибавляла прелести своевольному линованию грязного снега аршинами мелких шагов, даже с учетом того, что шел я на встречу крайне желанную. Однако не будь оно так, дома тоже — с тоски сгинуть можно. Все спето и сыграно, а до новых песен — как мечты о втором ребенке после кесарева. А главное — Ульянка вместе с подругой детства у мамы в деревне, так что недоступно было и главное седативное, когда мог я перебирать приятно пахнущие рыжие локоны, а оттого… Прочеркну планету одним штрихом!       Под асфальтом, меж рядами железобетонного частокола опор моста проехал, грохоча, тепловоз. Серо-рыжий, в дизельной копоти с вереницей вагонов -цистерн несся со стороны НПЗ с навстречу длинной петлянке рельсово-шпальных магистралей где-то за чертой серого города. От моего тяжелого взгляда он, казалось, даже ускорился, словно удирая от такой серой тучи, какой я выглядел.       «Здесь пустыня, а там был лес…» — Строчка как нельзя кстати, хотя кому-то и спорная. Железобетонная лесостепь? Или просто клеточный каскад? Впрочем, как ты черта не малюй…       К ручью обыкновенная летом тропка, в холодный сезон становилась горкой, поэтому спустился я туда по ржавым арматурным ступеням, перила которых жалобно выли и скрипели в такт моим шагам. Меня ждал отшиб, ручей в ледяной корке и мой друг.       Никита ждал, оперевшись руками на ограждение. Синяя, без капюшона куртка его для меня была легко узнаваема, а уж тем более — той же что у меня модели, но белые наушники. Смотря в одну точку где-то по течению ручья, он потирал голой рукой лоб и короткую бородку.       — Здоров. — Поприветствовал я друга, привалившись на перила и подняв ладонь в жесте.       Собственно, по весьма кислой его физиономии, я уже в тот момент почуял что я в своих стенаниях был не одинок. Он снял наушники протянул мне руку, с болью улыбнувшись.       — Здоров, Дань.       Я пожал ее, спустив с лица маску и, пересекшись взглядом с товарищем, спросил прямо:       — Что, Мельникова опять?       — Да… — Махнул он рукой — Толи Лера дура, толи я еб… Ай, и лыжи не едут и вся канитель. Ну ты понял, а сам то что, как говнеца с утреца?       — Ну просто так оно и ага. Помнишь на прошлой неделе «Обелиск» тебе скидывал, запись ту?       Никита кивнул, угукнув.       — И про редактуру говорил. Так вот… Допираешь, да? — По глазам друга я понял, что ответ был утвердительным — Правильно понял, меня нахрен послали, с пометкой что сам не передал чувства своего произведения.       — Итить их за ногу, что за люди?       — Да… Понятное дело, что все на кандидатскую не тянуло, но вот так вот… Хотя и правда, «не-пришей-кобыле-хвост» в лоб со своей балладой. — Меня отчего-то понесло на паясничество — Не-ет, извольте, я ни о чем не жалею! — И сразу же на злость — Но только в таком случае со своим концертом пусть в-валит… За леса и поля. А у тебя что?       Никита вздохнул, выпустив пар в холодный воздух и, поморщившись, ответил:       — Братиш, бытовуха. Так не хочу тебя будничным грузить, у тебя хоть душевное, ты облегчишь душу, так хоть мне не тошно, а у тебя Улька вон… Кстати, а она что сказала?       — Да не в резон мне ее дергать по такому… Ну и у мамы она, пусть хоть дом отчий повидает, а я переживу.       Никита потер виски, заводясь.       — Переживем… Мама-Мария, мы ж мужики, обязаны пережить! Только вместе бедами меняемся, а нет, так… — Друг поставил себе в висок воздушный щелбан и дернул головой в жесте покойника. — Грушу бы сейчас, да перчатки.       И почему мне в тот миг от осознания истинности этого мимолетного изречения, стало еще тошнотворнее. А правда, когда я последний раз разрывался в эмоциях от обиды? Да наверное в детстве. На нас возложили груз ответа за всех остальных и он, вместе с грузом жизни, очевидно не дает возможностей дожить до пенсии…       — Никит… — Севшим голосом сказал я — Если горит — дай мне по морде, а? Я ту запись столько времени про… играл, а теперь, куда оно все?       Друг похмурел, словно метаясь в мыслях, а сведя брови, прищурился и уже было занес руку для удара, отчего зажмурился я, но… Этой тяжелой рукой он меня и приобнял, похлопав по спине и я не заставил ждать, тоже обняв друга.       — Знаешь, — Начал он — Пошло оно все! Но завтра. Я — мириться, а ты… Пиши панк, как ты хотел. А раз завтра суббота, то давай в баньку на Ползунова, может, а?       Он остыл мгновенно. Но под крепкой рукой кореша я понял, что и сам перестал видеть все отвратительно серым.       — Забились, — Сказал я, отстранившись и протянув другу руку — И правда, пусть все катится, но завтра. А сегодня мы этому поспособствуем.       Друг уже по-обыкновенному, радостно улыбнулся, пожав мне руку и сказал:       — Тогда бывай, джигит. Попутного ветра.       — Давай, будь здоров, старик. — В тон ему ответил я и пошел обратной дорогой…       Уже у двора телефон в кармане разразился вибрацией и запел о мечте блатного поэта. На экране, в кружке аватара входящего вызова улыбалась Ульяна.       — Привет, солнце.       — Привет! Дань, дачные проехали, скоро в городе будем.       — О, хорошо. Если Лена тебя у старого вокзала высадит, давай подберу?       — Давай, скоро будем. Еще за кормом коту надо… Короче, прогревай пока. Люблю тебя.       — Я тебя тоже, солнце. Целую, пока…       Я замер, глядя в небо между монолитами стен домов. С него, уже с рыжим оттенком летел белый снег. Вновь хлопьями и пушистый. Он оседал на лицо, мгновенно тая и растекаясь водой. Такой, какой время утекает и этот день перейдет в следующий.       «И правда, все тлен. Но завтра…»