Дневной поцелуй.

— Эска, подойди, разденься и ляг рядом, — Марк произнес это своим обычным спокойным тоном, но его глаза были темны от желания, а тело напряжено. «Ну вот — опять! Снова-здорово!» — подумал ехидно Эска, однако внутренности уже начал сковывать знакомый липкий ужас. Из раза в раз повторялось одно и то же — чужие жесткие руки на его теле, острая боль от бесцеремонного вторжения, ощущение бессилия и унижения… именно из-за всего этого он хотел тогда умереть на арене, этого боялся в первые дни... однако тогда новый хозяин был целиком сосредоточен на своей ноге, она ужасно болела, давала постоянный жар… теперь, после операции и долгих месяцев выздоровления, его нога была почти в норме, и римлянин обратил внимание на своего симпатичного раба. Эска ловил жаркие взгляды и предчувствовал уже его прикосновения… впрочем, само по себе это было бы даже неплохо — Маркус был красавцем и нравился Эске, но бритт знал — сразу отдаться он просто не сможет, а римлянин вряд ли будет с ним цацкаться… Эска разделся и, стараясь не медлить слишком уж заметно, лег на кровать рядом с Марком. Римлянин все это время не спускал с него жадного взора и, как только Эска оказался рядом, стремительным движением подмял его под себя, сжал запястья, как будто ждал, что бритт окажет сопротивление. Конечно, будь это кто другой, Эска боролся бы до конца, но он дал слово «служить» римлянину, а делить постель с господином — обычная обязанность раба. Поэтому он расслабил напрягшиеся руки, только кулаки все никак не разжимались, и закрыл глаза. Понимал, что это малодушие, но не было никаких сил видеть лицо Маркуса. Однако Маркус повел себя совсем иначе, чем можно было подумать по агрессивному началу — поняв, что Эска не сопротивляется, он разжал хватку на запястьях и легко поцеловал уголок сжатого рта, потом цепочка почти воздушных поцелуев прошлась по шее, по нежному месту за ухом, несколько дорожек пролегли по ключицам и плечам. Совсем по-другому целовал Маркус его запястья — влажно, слегка прикусывая зубами, чертя странные знаки языком. Нежные руки погладили и разжали каждый палец. Эска напрягшись ждал, когда же прелюдия кончится и римлянин обрушит на него всю силу своей страсти, но Маркус продолжал лишь легонько поглаживать его плечи и руки, щекотать своим дыханием шею, оставлять свои невесомые поцелуи именно там, где так нравилось Эске, покусывать уши и основание шеи — очень осторожно, на утро не останется следов. Несколько почти бестелесных поцелуев заставили губы Эски раскрыться навстречу Маркусу, бритт удивленно выдохнул, когда понял, что в нем пробуждается желание, глаза помимо воли распахнулись, а тело прогнулось навстречу Марковым легким касаниям. Бритт не был уверен, может ли он (кто его знает — вдруг римлянину не понравится, что его трогает раб!) — но ему хотелось положить свои руки на спину Маркусу, и Эска медленно поднял их, устраивая на загорелой веснушчатой спине. Римлянин улыбнулся и ласково поцеловал бритта, руки его опустились чуть ниже и сжимали бока Эски, потом начали поглаживать бедра и, наконец, скользнули между ягодиц. Бритт вновь напрягся: он был еще не готов. Просто не мог — и все! Маркус внимательно следил за сменой выражений лица Эски и сразу заметил страх, промелькнувший в его глазах. Бритт, конечно, быстро с собой справился, но взгляд сделался острым и каким-то больным, поэтому Маркус убрал руки и принялся вновь целовать Эску, успокаивая. Цепочки поцелуев пробегали через все его тело, мягкие, сильные руки ласкали, и откуда-то пришла уверенность, руки Эски стали гладить плечи, спустились на талию, потом нырнули между их тел, дотянулись до члена Маркуса слегка погладили кончиками пальцев. Римлянин в ответ поцеловал бритта в губы, провел по ним языком, толкнулся внутрь, и они сплелись языками. Эска чувствовал, что Маркус очень его хочет. Прерывистое дыхание и каменный член говорили об этом без всяких слов, но римлянин явно сдерживал себя, боясь спугнуть бритта. Маркус немного приподнялся и погладил мускулистый Эскин живот, медленно опуская руку ниже, жилистое тело прогнулось ему навстречу, против таких прикосновений Эска ничего не имел. Рука бритта тоже обхватила член Маркуса, начала двигаться, извлекая изо рта римлянина еле слышные стоны. Они ласкали друг друга и целовались, наслаждение доставляло даже простое соприкосновение тел: ноги трущиеся друг о друга, дыхание на щеке, гладкие плечи, мягкие губы… У обоих давным-давно никого не было, они кончили быстро и почти одновременно, залив друг друга спермой. Маркус лег на бритта и еще некоторое время не двигался, пытаясь восстановить дыхание и ясность мысли. Потом откатился в сторону, давая Эске свободу, бритт хотел принести что-нибудь, чтобы обтереться, но Марк схватил его за руку и притянул ближе, завернул вместе с собой в одеяло. — Спи тут, — произнес он, и засопел, сразу провалившись в сон, нисколько не заботясь о том, что весь перепачкан в своей и Эскиной сперме. Бритт чувствовал некоторое смятение: ему было очень хорошо с Маркусом, римлянин повел себя нетипично, вот только — надолго ли хватит его терпения? И как теперь себя с ним вести? Как ни в чем не бывало? Наверное, так и есть... для римлян рабы — лишь источники комфорта, приспособления, чтобы сделать жизнь проще, а не живые люди. Наутро Маркус вел себя, как всегда: позволил Эске себя одеть, пошел позавтракал вместе с дядей, в то время как Эска стоял позади и наполнял кубок, переоделся в рубаху и штаны и отправился на прогулку. Единственное отличие — «доброе утро!» — прозвучало в самое Эскино ухо. День пролетел быстро, наступал вечер, Эска со своим обычным непроницаемым выражением лица вошел в комнату… и сразу попал в кольцо Марковых рук. Римлянин целовал его ласково, но настойчиво, так что очень скоро бритт совершенно вырубился из реальности — осталось только желание и Марково тело — источник наслаждения. Потом опять: — Спи! … дыхание, щекочущее шею… …а наутро опять совершенно обычный Маркус, как будто их тела не сплетались ночью… Прошла седьмица. Маркус был все так же нетребователен в постели, но Эска заметил, что днем хозяин его будто избегает — гуляет, в основном, в одиночестве, отсылая Эску по незначительным поручениям, отправляет помочь Стефанию, на кухню чуть ли не на весь день, или на конюшню — выезжать лошадей. Похоже, что для римлянина их ночи были лишь данью физиологии. А днем он не желал иметь дела с угрюмым, плохо обученным рабом. Мучительное, тянущее чувство поселилось у Эски в груди, он терзался и злился на себя и на Маркуса. Бритт очень редко подпускал кого-то к себе, но если уж человеку получалось пробиться сквозь его защиту — влюблялся стремительно, падая в чувства, как в пропасть. Конечно, бритт не собирался ничего такого испытывать к хозяину. Это случилось далеко не в один день. Хозяин завораживал своим спокойствием, дружелюбием, Эска чувствовал в нем такой же излом, как в себе самом, и это их роднило. Маркус был сильным, красивым и в то же время очень одиноким, потерявшимся на жизненных путях и несчастным. И Эске внезапно захотелось стать для мужчины якорем, тихой бухтой, убежищем. Именно отдохновение подарил римлянин самому Эске. И утешение. Глаза Маркуса всегда смотрели с таким пониманием, что в какой-то момент бритт поверил: хозяин видит в нем человека, воспринимает почти как друга. Конечно, он ошибался, жалкий глупец! Маркус хотел спать с бриттом ночью, но совершенно не нуждался в общении и даже самом присутствии. *** Эска бежал изо всех сил, на губах застыла шальная улыбка, Коттия вовлекла его в совершенно детские догонялки, и он наслаждался каждым мгновением безумного бега. Сегодня Маркус даже не утруждал себя придумыванием задания. Просто взмахнул неопределенно рукой и сказал бритту, что он не нужен до вечера. Эска спрятал злость и разочарование под опущенными ресницами. Он чувствовал себя использованным. Рим снова взял его. На этот раз — целиком. Вместе с сердцем. Вот только нелепый мускульный мешочек оказался Риму в лице Маркуса не нужен. Каждый раз, когда центурион отсылал его, у Эски было такое чувство, будто сандалия небрежно отпихивает с дороги окровавленное, еще стучащее сердце... За все время рабства никто из хозяев не смог унизить его больше. Плеть и насилие терзали тело, но не могли сломить дух. Смешно, но то, что не удалось мучителям, с легкостью осуществил Маркус, со своим спокойным взглядом, твердой линией челюсти и божественно прекрасными плечами, он сыграл нечестно, взяв в полон саму душу Эски... Бритт злился и искал, чем бы заняться. Молодой человек быстро выполнил все поручения старого Стефания и ворчливой Сасстикки, постирать одежку хозяина и вовсе ничего не стоило, а потом бритт начал маяться от скуки. С Коттией он познакомился уже давно, но, пока хозяин болел, у бритта только и оставалось времени на сон, да простирнуть рубаху. Теперь же, почти изгнанный из жизни римлянина, он стал довольно часто видеться с рыжей девочкой. Ему нравилось проводить время в разговорах или шумных играх. Это хоть немного отвлекало от мысли о ночи, под покровом которой бесстыжий римлянин будет лгать ему всем своим телом, кричащим «люблю». Обманщик. Наутро он даже в глаза бритту не посмотрит... Горечь скапливалась внутри Эски, он прямо чувствовал, как она булькает уже где-то на уровне шеи, мешая ему нормально дышать в присутствии Маркуса. Бритт догадывался, что она проступает на коже: складками у рта, мрачно блестящими глазами, изломом бровей... ночью страсть захлестывала бритта, но даже сквозь ее марево он не мог перестать думать о вероломстве римлянина. Мучительные думы вливали в мышцы тяжесть, делали юное тело неповоротливым и малоотзывчивым, а взгляд мрачным. Общение с Коттией пришлось как нельзя кстати, чтобы хоть немного смягчить тянущую боль. Девочка обладала живым нравом, ей не хватало контактов со сверстниками, и, хоть Эска был на несколько зим старше, они легко нашли общий язык. И вот сейчас бритт безобразно проигрывал веснушчатой егозе. Наверное, он потерял навык — рыжая грива маячила где-то впереди, а может, девчонка и впрямь была так хороша... Эска поднапрягся, выжимая предельную скорость, спереди несся оскорбительный хохот, пересыпанный непристойностями, от которых юноша даже покраснел. Хвала богам, что никто, кроме Эски, не мог по достоинству оценить изящный оборот, в котором его ловкость и способность развивать скорость, сравнивались с камнем, а так же делались предположения о том, в какие противоестественные связи пришлось вступить его родственникам для достижения сего впечатляющего результата. Все это Коттия выкрикивала на языке бриттов. Возможно, именно поэтому Эске и не удавалось догнать девчушку: сложно одновременно бежать и кататься на траве от смеха... — Эска! — внезапно раздался требовательный голос, и бритт замер на месте, оборачиваясь. На дорожке стоял Маркус. Он был вне себя от гнева, что несказанно удивило Эску, по позвоночнику прошлись коготки страха. Никогда прежде не видел он у римлянина таких злых глаз. — Что_ты _творишь? — прошипел хозяин — это совершенно непозволительно! — Приветствую, сладчайшая! — обратился он уже совершенно другим тоном к испуганно вздернувшей брови девушке. — Приношу извинения за своего раба, его поведение абсолютно неприемлемо! Больше такого не повторится! Эска, идем! Бритт бросил беспомощный и непонимающий взгляд в сторону девчушки, карие глаза Веснушки смотрели на Маркуса настороженно и удивленно. Все произошло так неожиданно, что Коттия даже и ответить ничего не успела, а центурион с Эской уже скрылись в конце аллеи. Эска не совсем понял, в чем его вина. Ведь Коттия сама позвала. Ему хотелось встретить зеленые глаза прямым взглядом и крикнуть "за что?", да еще много чего хотелось крикнуть. А возможно, не только крикнуть, но еще и присовокупить хорошую оплеуху, но он догадывался, что, кажется, впервые со дня покупки, оплеухи ждут его самого. Центурион очень зол. В животе против воли зашевелился ледяной ком страха, и бригант досадливо и упрямо сжал губы. Ну уж нет! Бояться он не будет! Вряд ли Маркус так уж сильно его поколотит... Оказавшись в помещении, Маркус тут же стремительно повернулся к Эске и с силой сжал его запястья: — Так вот, чего ты хочешь, да? Ты совершенно забылся! — римлянина просто трясло, Эска видел по глазам, что хозяин почти себя не контролирует. Подленький страх опять принялся разъедать Эскину душу и бритт, назло этому мерзкому чувству, гордо поднял голову и выпрямил спину. Ему нечего было ответить на слова римлянина, так как, по сути, никаких обвинений не прозвучало, единственной его реакцией стал твердый взгляд и сжатые в нить губы. Зеленоватые глаза Маркуса почти побелели от ярости, встретив непримиримый, дерзкий взгляд Эски. Хозяин и раб застыли друг напротив друга, глаза в глаза. Бритт был весь, как струна. Он напряженно ждал, когда же римлянину надоест играть в гляделки, и он приступит к воспитательной работе. Но падали капли, а центурион все вглядывался в Эскино лицо, и его собственный взгляд приобретал все более странное выражение. — Тебе она нравится, да? — внезапно спросил Маркус своим обычным голосом, далеким от недавнего шипения. — Мы с Коттией друзья... — ровно ответил бригант. — Я не это имею в виду! — нетерпеливо перебил Маркус. — Как женщина? Нравится? Эска недоуменно изломал брови и покачал головой. Только глупый римлянин мог перепутать родство душ и сердечное влечение. Маркус еще некоторое время искал что-то в Эскиных глазах, потом вздохнул и перевел глаза на собственные руки, все еще сжимающие запястья бритта. Центурион снова вздохнул, кинул на бриганта быстрый виноватый взгляд, разжал пальцы, помассировал покрасневшую кожу, подтянул Эскины конечности к своему лицу и поцеловал каждое запястье, его губы шевельнулись, прошептав: — Mi florecita... mi amor... mi precioso… Язык не был латынью, и бритт не понял слова. Хозяин продолжал держать его руки, и молодой человек чувствовал себя несколько неуютно. Слишком уж осторожно римлянин удерживал его, слишком нежно дышал на кожу. Наверное, для того, чтобы избавиться от неловкости, бритт произнес: — Я не знаю этих слов. Что ты сказал? — Если бы я хотел, чтобы ты понял, сказал бы на латыни! — улыбнулся Маркус. — Ты сказал мне слова, но не хочешь, чтобы я их понял? — недоуменно переспросил бритт. — Это какая-то игра? — Нет, — со странным выражением лица ответил римлянин, — это не игра. Он помолчал еще немного, потом вздохнул и, опустив голову, произнес: — Эска... я все испортил и теперь не знаю, как исправить... — Dominе? С Маркусом творилось что-то странное. Он не поднимал головы, желваки напрягались, как происходило всегда, когда он нервничал, дыхание стало шумным. Римлянин молчал, но продолжал держать Эску и ласково поглаживал самыми кончиками пальцев. Бритт ждал. Наконец Маркус поднял взгляд: — Меня тянет к тебе, Эска, так тянет, что я не могу удержаться. А ты... остаешься таким же холодным, как снег на горных вершинах. Я стараюсь не надоедать хотя бы днем, но вижу, как ты злишься на меня все сильнее и отдаляешься все больше. Я схожу с ума от тоски и ревную даже к Стефанию... скажи мне, Эска, молю, что мне сделать? Не могу больше так... Слова срывались с красиво очерченных губ, и каждое заставляло сердце бритта биться все сильнее, в конце маленькой речи, ему начало казаться, что его стук звучит по всей комнате. Чтобы хоть немного унять неугомонный орган, Эска прижался всем телом к Маркусу и спрятал ставшее совершенно красным лицо на широкой груди. — Эска? — Будет очень здорово, если мне не придется больше весь день слушать ворчание Сасстикки вместо того, чтобы охотиться с тобой в лесу. Или просто гулять. Или выезжать вместе лошадей. Эска поднял голову и коснулся Марковых губ своими. Он не был уверен, что ему это позволено, потому дотрагивался осторожно, едва ощутимо. Римлянин шокированно распахнул глаза, но уже через мгновение, невнятно простонав что-то Эске в рот, начал целовать бритта с таким неистовством, что это даже немного пугало. Маркус снова начал говорить на незнакомом Эске языке, покрывая поцелуями его лицо. У римлянина были широкие ладони, гораздо больше Эскиных, Маркус был центурионом, и его руки покрывали жесткие мозоли от меча, и, тем не менее, эти руки, умеющие убивать, были так нежны, когда гладили тело бритта. Впервые Маркус целовал и ласкал Эску при свете дня. Он все время что-то говорил, пока разоблачал и укладывал на кровать, по тихому срывающемуся голосу, можно было догадаться, что... Когда они оба уже были полностью голые, Маркус приподнялся на руках, пристально вглядываясь в Эскино лицо: — Все эти дни я чувствовал себя вором, тайком похищающим то, что ему не может принадлежать. Эска нахмурился, не понимая, к чему все разговоры, потом вспомнил, что римляне вообще любят болтать, к месту и не к месту... провел рукой по гладкому загорелому боку и недоуменно заметил: — Почему — вором? Я твой. — Ах, Эска, — покачал головой мужчина, — ты не можешь быть ничей. Я это прекрасно понимаю. Я надеялся, что смогу разжечь в тебе страсть, но ты сопротивляешься и столь явно не хочешь меня любить... а сейчас не знаю, что и думать. Эска.... Маркус прижался лбом ко лбу бритта, продолжая удерживать его взгляд: — Ты мне позволяешь? Ты хочешь моих ласк? Маркус выглядел таким неуверенным, это было совсем не похоже на поведение среднестатистического высокомерного римлянина. У железного центуриона оказалось мягкое белое подбрюшье, оставалось удивляться, как только Эска не заметил его раньше. — Ты мне нравишься. Но я не хочу быть тем, кто годен лишь для услаждения плоти и не удостаивается даже взгляда при свете дня, — твердо ответил бритт. — Это и не так! Я просто не знал, как подступиться, а потом показалось хорошей идеей дать тебе немного отдохнуть от меня... — Наверное, сначала стоило поинтересоваться у МЕНЯ, нужен ли мне подобный отдых ... — пробурчал недовольно Эска, четко выделив слово «меня». — Что еще ждать от римлянина! Всегда все делают по-своему и ни с кем не советуются! — еле слышно добавил бритт, досадливо отворачиваясь. В нем забурлило раздражение, и он с трудом удерживался от желания спихнуть с себя давящий вес. Центурион, конечно, расслышал эту реплику и, посмеиваясь, произнес: — Да, ты прав — я неуклюжий... — Маркус ткнулся носом в шею, поцеловал ключицу и плечо, Эска ощутил, как почти против воли бегут по рукам мурашки, поджимаются пальцы на ногах, а тело льнет к Маркусовым губам. Бритт зло выругался сквозь зубы, ему совсем не понравилось то, как предательское тело мгновенно поддалось на скупую ласку. Не так уж часто ему она доставалась... в смысле — Маркус-то как раз в этом ключе выгодно отличался от всех остальных... Заметив гримасу Эски, Маркус тут же отстранился: — Эска? Бритт все еще пытался справиться с приступом гнева и не хотел смотреть на римлянина, потому мог лишь слышать, как центурион вздохнул, и тяжесть тела пропала, оставив легкое чувство сожаления. Послышался еще один тяжелый вздох, Маркус завозился, устраиваясь рядом, большая теплая ладонь осторожно легла на напряженный Эскин живот и начала легонько поглаживать, отчего бритт с досадой ощутил нарастающее возбуждение. Они лежали в молчании некоторое время, бригант все еще не желал поворачивать голову, демонстрируя дурной нрав. Про него все это говорили: — Эска, у тебя дурной характер! А он и не возражал. Может, и так. Но другого-то нет! — Эска... — начал Маркус немного неуверенно. — Ты сказал, что я тебе нравлюсь... то, как я с тобой делаю, это неправильно. Я это понимаю, но все равно делаю. Бритт нехотя повернулся и нахмурил лоб: непонятно, что хочет сказать ему хозяин? Римляне всегда так поступают: раба можно взять, в этом нет ничего зазорного, и Эска это прекрасно знает. — Почему — неправильно? Я раб. Ты хозяин. Тебе все можно. Маркус издал нервный смешок и притронулся к Эскиному запястью: — Можно? Иногда мне кажется, что ты меня ненавидишь, и только благодаря клятве еще не рассек горло. Эскины брови взлетели вверх в удивлении. Нет, пару раз он действительно мечтал о подобном, правда, скорее о том, чтобы сломать нос точным ударом, повалить на землю, заломить назад и связать руки, а потом показать мерзкому римлянину, что Эской нельзя пренебрегать. Вот как-то так. Но не убить. Нет. — Я не испытываю к тебе ненависти... хотя по-прежнему ненавижу Рим! — поспешил уточнить бригант, вызвав на лице Маркуса улыбку. — И смерти твоей не хочу... — Это радует! — мягко произнес Маркус, пристально глядя на Эску. — Позволишь тебя поцеловать? Сердце бритта сделало кувырок от невозможности происходящего. Римляне не просят. А вот его хозяин попросил. Это многое значит. Доказательство уважения и не безразличия. Поэтому Эска приподнялся и сам потянулся к полным сладким губам. В какой-то момент Эска осознал, что прижимается к Маркусу всем телом, крепко держит коротко стриженый затылок, словно не позволяя римлянину вырваться, а мужчина гладит его спину и издает тихие-тихие, на грани слышимости, стоны. Эска и сам не знал, что вдруг на него нашло, он будто забыл, что раб, видел и чувствовал только большое сильное тело. Восхитительно гладкое. Римляне сбривали каждый волосок, а еще натирались разными маслами. Просто ужасно. Но результат Эске нравился. Очень. Настолько, что связные мысли покинули его голову, боги знают, почему это случилось именно сейчас, а не в предыдущие разы... Эска мягко надавил на широкую безволосую грудь и уже через мгновение оказался лежащим на шумно дышащем Маркусе. Бритт принялся зацеловывать шею, мять соски, оглаживать бока и бедра. Римлянин смотрел на него мутно и с удивлением, охал и постанывал, гладил спину и ни словом не возразил, когда Эска коленом раздвинул ему бедра. Бритт провел пальцами по члену римлянина, и тот поддал вверх бедрами, Эска сжал руку сильнее и начал размеренно ею двигать, вырывая из горла Маркуса сдавленные хрипы. Когда взор мужчины стал совершенно бессмысленным, бритт потянулся к тумбочке за маслом. Оно уже довольно давно там обреталось, и Эска всегда косился на кувшинчик с опаской и раздражением. Посудина напоминала о Маркусовом ночном поведении и констатировала желание хозяина пойти дальше того, что они делали руками. И еще, глядя на нее, Эска чувствовал мерзкую щекотку страха и горечь на языке... Сегодня же бритт впервые подумал о наличии масла с удовлетворением. Он уверенно плеснул жидкость на ладонь и намазал ее на себя, пристально наблюдая за реакцией Маркуса. Римлянин, увидев Эскины приготовления, беспокойно заерзал, но ничего не сказал, только положил руки на бедра и провел по ним ладонями. Эска приставил член ко входу и надавил, одновременно удерживая партнера за бедро, он знал, что сначала всегда бывает больно, и прижался к лицу Маркуса лбом, слегка потираясь о его нос своим. Бритт медленно продвигался и, когда зашел наполовину, отстранился, чтобы посмотреть на Маркуса. Римлянин плотно сжал губы и нахмурился, тогда бритт совсем остановился: — Мне... прекратить? Маркус посмотрел прямо ему в глаза и удивленно произнес: — Это больно! Эска едва заметно усмехнулся детскому изумлению римлянина. Потом ему пришло в голову, что оно обозначает: Маркус раньше никогда, ни с кем... Тем временем мужчина продолжил: — Теперь я понимаю, почему ты не хотел... — На самом деле, больно только сначала, и то, если не умеешь расслабляться, — заверил Эска, тихонько поглаживая одной рукой бок. — Если ты готов немного потерпеть, вот увидишь, дальше станет лучше. — Ладно, — серьезно кивнул Маркус и потянулся к Эскиным губам. Когда бритт решил, что пришла пора двигаться, и начал совершать короткие движения, дело пошло лучше, они оба увлеклись поцелуями и поглаживаниями. Эска мял покатые плечи, Маркус водил пальцем по ритуальным рисункам на коже бритта и сжимал его талию коленями. Римлянин расслабился, уже не сжимался так отчаянно, и Эска ускорился. На краю сознания возникла мысль, что, если Маркус не кончит, повторить вряд ли удастся. А хотелось, уже сейчас. Нужно постараться, чтобы оставить хорошее впечатление. Если бы с Эской был бригант, он бы долбился до победного, а потом взял в рот. Но римляне считали подобные ласки постыдными, вдруг Маркусу это не понравится? Так что Эска приподнялся сильнее, просунул между их телами руку и нащупал тяжелый, горячий член. Маркус замычал и начал дышать чаще, отзываясь на каждое движение Эски. Бритт еще ускорился, вколачиваясь как можно глубже длинными, сильными толчками, на одном из них Маркусов член задергался, исторгая семя, проход сжался, и Эска застонал, изливаясь. Эска медленно отходил от того безумия, в которое его ввергла страсть, и начал осознавать все произошедшее. Бритт молча натянул рубаху и, намочив тряпицу, обтер сначала Маркуса, потом себя. Время приближалось к приему пищи, и Эска хотел уже сгонять на улицу, посмотреть, не высохла ли туника, что он постирал с утра, как его остановило собственное имя, произнесенное мягко и немного неуверенно: — Эска? — Маркус выглядел встревоженным. Эска посмотрел на мужественное лицо, широкие плечи, мощную грудь, теплые темно-зеленые глаза и понял, что никогда уже не сможет глядеть на хозяина, как прежде. Не римлянин, поработитель и бывший центурион, а очень красивый и желанный мужчина. Бритт в несколько стремительных шагов оказался рядом и впился в и так уже немного припухшие от поцелуев губы. Он прижимался и требовательно притягивал к себе огромного римлянина, а тот довольно улыбался, ощупывая костлявую Эскину спину. Когда бритт попытался отстраниться, Маркус не пустил, сгорбился, касаясь как всегда немного небритой щеки: — Mi amor... А Эска не стал прятаться за незнакомым языком. В конце концов, всем известно, что бритты очень смелые люди. — Я тоже тебя люблю, Маркус, — прямо сказал он, и всегда немного грустное лицо римлянина расцвело широкой улыбкой.