Дома

Хаширама крался не из вредности и злого умысла, только из детской привычки, привитой с рождения — в доме их было принято говорить на цыпочках и ходить шепотом. Он крался тихо, словно в засаде, а сам все хранил игривую и невзрослую затею брата если не напугать, то удивить и застать врасплох. Он вошел без стука и фусума раздвигал осторожно, чтобы не издать лишнего скрипа, раскрыл ровно настолько, чтобы протиснуться и сразу плотно задвинуть их. Тобирамы в комнате не было, только увесистое пуховое одеяло, напоминающее ком, лежало. Хаширама кинулся к нему прежде чем разглядел еле выглядывающую светлую макушку. Он прижался сзади резко, обхватил крепко, еле сдерживая смех, и уткнулся в затылок. Тобирама завозился под одеялом тяжело и лениво, выглядывая неохотно. Хаширама знал, что тот обычно мерзнет, особенно после того, как просидит в горячей воде, а волосы у него как раз были чуть влажные. — Я знал, что ты придешь, — прохрипел Тобирама, выглянув наконец-то. Хашираме стало досадно от того, что задумка не удалась даже на толику, и он заулыбался — Тобирама его ждал. Его губы улыбка пока не тронула, но сомневаться не приходилось, что Тобирама был рад. Он выпустил одеяло, отпихнул его в сторону, и прильнул тесно, лицом вжимаясь в шею. Он расслабился, а Хаширама крепче его обнял, стараясь согреть. Тобирама обычно холоден и отстранен, но Хаширама знал, что к нему всего-то надо найти подход: пара нежных поцелуев в шею и приоткрытые в нетугом запахе плечи, пара сухих и влажных касаний мягкими губами, и у него губы расплывутся в милой улыбке, он вздохнет рвано и сразу же природную грубоватость спрячет за преданным, восхищенным взглядом. Хаширама тонкую кожу хватал аккуратно, чтобы зубами не поранить, не задеть, шептал в перерывах то горячее люблю-люблю, то сладкое, тоскливое скучал, а Тобирама вертелся, изгибался, чтобы быть ближе совсем-совсем, еще и еще. Тобирама на слова не отвечал, только выдыхал тепло, и от вкрадчивого, приглушенного шепота по коже мелкой дрожью бежали мурашки. Хаширама рот не оставлял без дела никогда и если не целовал, то и отдышаться не пытался, говорил о любви, говорил приторные нежности, говорил любезности, нужные и ненужные, готовый боготворить и воспевать каждый изгиб тела, каждую впадинку и веснушку. Хаширама в стихах не был силен, но мог обводить самыми кончиками пальцев долго, восхищаясь не только вслух. У Тобирамы от напряжения дрожали мышцы, и он смиренно ждал, когда его рука опустится полностью, сожмет по-хозяйски, когда кожу втянет сильнее нужного, чтобы тяжелые вздохи превратились в скулеж, а затем в полноценный стон. Хаширама хватал и гладил, налегал, нависал сверху, вжимая Тобираму в матрас, ягодицы трогал, снова поднимался к животу, еле соображал, а Тобирама под ним не соображал вовсе, дышал часто-часто, краснел и осторожно гладил плечи. Хаширама любил целовать и целоваться. Целовать губы, мягкие и пухлые, чуть обкусанные в нетерпении, мять своими долго и томительно; целовать плечи и шею, целовать всего — от макушки и непослушных вихров, до кончиков пальцев ног. Потому и обхватывал его ладони, ловил их обе разом, удерживая, как хрупкую птичку, целовал пальцы осторожно, словно те фарфоровые, и очень старался целовать не хаотично, а каждую костяшку успеть охватить, влажно коснуться, чуть мелькнув языком, и в рот вобрать. Вобрать, чтобы напомнить, хоть Тобирама забыть был не в силах, как внутри горячо, жарко. Тобирама дрогнул неосознанно, да и вся его осознанность осталась там, в том моменте, когда он расслышал тихие шаги за стеной, когда почувствовал брата. Пальцы вперед подались сами, а Хаширама был вовсе не против, шире раскрыл рот, позволяя юркому языку обвести каждый. Тобирама смотрел завороженно, взгляд у него мутный, а Хаширама глядел в ответ румяный, готовый в голос стонать, если тот еще раз толкнется. — Какой ты красивый, — выдохнул Тобирама, и влажные пальцы обвели покрасневшие губы, смазывая, — красивый и горячий. Хаширама похвалой был доволен и тронут, и одежду стягивал с рвением, а с себя снимал с остервенением, к губам потянулся напоследок, влажно чмокнул, прежде чем опуститься вниз, приковав к себе взгляд. Хаширама актерствовал, хоть удовольствие от этого получал искренне, он обтирался щекой, то одной то второй, жарко дышал, влажно хлюпал и облизывал медленно, не более чем играя. Он испытывал терпение, свое и Тобирамы, и у него терпения — море, а Хашираме нужно совсем другое. Ему нужна рука, которая в волосы вплетется, взлохмачивая, и подтолкнет уверенно, чтобы тот, не мешкая, обвел языком головку и взял наконец-то в рот, пусть бы и после этого пальцы в волосах путаются для виду, пока вторая рука что есть силы держится за простыни. Хаширама старался усердно, не думая ни о чем кроме, ни о чем лишнем. Он втягивал, выпускал, хлюпая, облизывался довольно и иногда поглядывал вверх. Глядел, чтобы убедиться: Тобирама сгибом локтя прикрывает совершенно точно слезящиеся глаза, и снова брал так глубоко, как мог, чтобы услышать стон, еще один и снова. У Тобирамы громкий голос и звонкие стоны, а Хашираме что голос, что стоны — мелодия ласковая и самая желанная. Хаширама любил музыку, а эта мелодия была приятней самых чарующих звуков кото, разлетающихся под цветущей сакурой по весне. Тобирама гибкий от природы, от того и выгибался, ерзал уже на пределе, готовый сорваться на крик. Хаширама ускорился, предав несерьезную и детскую мысль помучать его подольше, ему было не до шалостей, он хотел скорее прижаться всем телом, хотел скорее ощутить чужой жар, хотел снова трогать и хотел, чтобы Тобирама скулил, жался к нему ближе и неуверенно хватал кожу на плече. Поцелуи Тобирамы приторней сахара, но такие же терпкие, как жженая карамель, и Хаширама хотел скорее эту сладость ощутить. Тобирама трясся, хватаясь за простыни, вдыхал загнанно и выдыхал рвано, его ломило и выламывало тягучей судорогой, а голос взлетал выше обычного. Хаширама наскоро лицо обтирал рукой и сразу же падал рядом, готовый быть и держаться вместе. Тобирама подрагивал от каждого, легкого касания, но все равно повернулся, все равно уткнулся в плечо. Хаширама по спине гладил ласково и в висок целовал осторожно, пока Тобирама улыбался ему в кожу глуповато и не специально. Мышцы сами напрягались, заставляя губы натягиваться в улыбке. — Тобирама, — тихо позвал он, слегла приглаживая лохматые волосы, — милый мой, как ты? Он замычал неопределенно, а Хаширама давно научился различать эти звуки. Этот отдавал теплотой и нежностью, потому и заставил улыбнуться. Хаширама сомневался, что Тобирама захочет снова и хотел бы дать ему с десяток времени выдохнуть, чтобы отлежаться и передохнуть, но тот лениво целовал плечо, а расслабленная ладонь ползла на бок, с бока к бедру, обводя щекотавшим движением тазовую косточку, и схватывалась чуть выше колена. Тобирама голову приподнял и смотрел игривым взглядом, живым до невозможности, открытым на полную и совсем без утайки. Хаширама не гордился, но каждый раз продолжал восторгаться честно. Для всех Тобирама закрытый и отстраненный, холодный и серьезный, а для него горячий и открытый, взбалмошный и преданный, который смотрит с желанием и вызовом, которым не хочет отпускать даже во сне, цепляясь руками и ногами, чтобы быть ближе. Хашираме нужен Тобирама, а Тобираме Хаширама — это непреложный закон, а Тобирама цепкой ладонью хватал бедра, пока поцелуи становились все весомее и ощутимее, все больше походили на укусы. Укусы те от избытка чувств, смешанные с влажными касаниями губами, переплетенные с нежностью и лаской. Хаширама бедрами подавался ближе, руками голову придерживал, удерживал, ему нравилось, нравилось до истомы, и он не знал, чего хочет сильнее: чтобы Тобирама дразнить прекратил или продолжил, отдавая всю любовь, которая в нем есть. Хаширама хотел всего, принял бы любой расклад с равным удовольствием, а Тобирама члена коснулся раз — случайно, второй — словно нечаянно, на третий обхватил наконец-то крепко, но лишь продолжил дразнить, вырывая из груди нетерпеливые всхлипы. Он подтолкнул Хашираму на спину, а тот завороженно глядел, как брат забирается на колени, горбится, нависая. Тобирама губы целовал, снова тянулся рукой к паху, уже серьезно, а Хаширама чувствовал, как соприкасаются члены, и от этого голову вело. В первый раз Хаширама смеялся и предлагал мериться, у кого больше, а Тобирама краснел, смущенно отводя взгляд. Шутка была не к месту и рушила шаткую уверенность, что все на своих местах и так как нужно. Хаширама извинялся и убеждал, что всего-то сказал очередную глупость, к которым Тобираме не привыкать. Тобирама не обижался, а теперь не смущался и действовал уверенно, заученно и по выверенному сценарию, и больше всего ему нравилось знание, что Хашираме так нравится очень, слишком и больше. Достаточно близко и достаточно интимно, Хаширама стонет в такт движениям, участвуя лишь видом и числом. Хашираме хорошо и Тобираме этого достаточно, а Хаширама на него пялится карими глазами, и Тобираме хочется неосознанно выглядеть получше и покрасивше. Хашираме нравится сам факт, что Тобирама к нему непозволительно близко, нравится тяжесть его, его жар и дыхание одно на двоих. Тобирама опирался о лоб и целовал машинально кончик носа, заставляя улыбаться и не давая Хашираме отдышаться. Он бы очень хотел вместе, одновременно, чтобы в унисон и падать рядом, но не выходило так ни разу. Впрочем, в обиде не был никто, а Тобираме было жарко настолько, что он сползал, пинал пуховое одеяло подальше и одеваться совсем не хотел. Хаширама обтирался вещами, думал, что разберется с ними потом и завтра. Тобирама ложился к нему на плечо, закидывал сверху ногу, чтобы Хаширама не вздумал уйти. А Хашираме эта дурацкая мысль в голову и не приходила, а если бы пришла, он гнал бы ее, что есть силы. Сил у него хватало сейчас только, чтобы обнять Тобираму и поцеловать его в лоб.