Чёрный человек

***

      В комнате присутствовал человек с немного взъерошенными волосами и уставшими глазами. Он писал своим неаккуратным почерком какое-то письмо, сидя за столом и лампой, которая почти и не освещала его. Дом, казалось, погряз во мраке этой темноты, поедая насквозь. Он мог часами сидеть и смотреть в одну точку, как будто там было что-то весьма интересное. На улице дождь, а избушка в которой он живёт была построена в годы войны. Изба деревянная, но чудом уцелела и теперь в ней проживает весьма странный человек. Метель отдавалась в его окно, немного покачивая деревья в лесу. Причудливые тени от лампы прям жили своей жизнью, а Дадзай с немного притупленным взглядом смотрел на них.       На его столе, в предполагаемом письме виднелись первые строчки: «Друг мой, другой мой», а дальше тот не мог писать, будто не хватало воли, чтобы продолжить или ему мешал кто-то. Ему невыносимо больно, а сам-то он какое время болен и, не зная чем, и отчего, он пытался заглушить эту боль алкоголем. Он думал, что это всё из-за алкоголя («да, всё оно виной», — так думал он), а последствия выпивания валяются в уголке комнаты, почти возле кровати. Но, раз это алкоголь, может и некий человек, стоящий за дверью в темноте — исчезнет, стоит прийти отрезвлению? Хотелось бы верить, что это так. Дадзай почесал шею и посмотрел в зеркало перед собой. Он только сейчас заметил своё состояние и то, как его глаза пусты, словно безжизненны. В них нет той искры, как в обычных людях, он будто потерял смысл чего-то или кого-то. Зрачки начинают бегать по жалкой бумажке, так как не хочется уж долго глядеть на себя, а тело покрывается мурашками от появившейся прохлады и страха. Он не в силах терпеть это безумие, упирает голову двумя руками, и смотрит пристально в бумажку. Слышится шорох и стук сапог, а затем тихое дыхание, сопровождаемое странной гримасой подобной улыбке, но это сложно назвать улыбкой, так как это нечто просто подражает этой весомому выражению мышц лица. Его величавая фигура из-под темноты освещалась лампой на столе, но та отключилась, сопровождаясь миганиями. Он остался наедине с этой чёрной фигурой, которая так ужасала своим спокойствием и молчанием.       Дадзай поднимает взгляд в зеркало и видит своими очами отражение этого чёрного человека. Чёрный, как ночь за окном, чёрный, как лес в далеке под закат. Этот чёрный человек медленно проходит и садится на его кровать, не давая спать ему всю ночь. Этот чёрный человек, словно гнусавя над ним, как над усопшим монахом, водит пальцем по мерзкой книжонке и читает ему нотации как жить и жизнь какого-то прохвоста, забулдыги, нагоняя на душу тоску и страх — от ужасной правды и человека, что находится тут. Его мантия расплылась по кровати, нет, весь он, сливался с этой темнотой. Только глаза с аметистовыми очами и бледной кожей уж слишком выделялись в этом мраке. «Чёрный человек, — говорит Осаму дрожащим голосом, не узнавая его, — чёрный, чёрный… » Человек опускает цилиндр на лоб и укладывает спину на стену, а руки скрещивает на груди, устремляя пронзительный, свой глубокий взгляд в спину Дадзая. — Слушай, слушай, — бормочет он ему, — В книге много прекраснейших мыслей и планов. Этот человек проживал в стране самых отвратительных громил и шарлатанов. В декабре в той стране снег до дьявола чист, и метели заводят веселые прялки. Был человек тот авантюрист, но самой высокой и лучшей марки. Был он изящен, хоть с небольшой, но ухватистой силою, и какую-то женщину, сорока с лишним лет, мог он спокойно называть скверной девочкой и своею милою. — проговорил тот и издал ехидный смешок, сопровождаемый постукиванием рукой по изголовья кровати.       Каждый Божий день он приходит ночью и рассказывает всякое, ересь или правду Дадзаю. Он ощущает себя так, будто постепенно сходит с ума, а этот человек просто плод его фантазии, но тот слишком реален, дабы верить, что он выдумка, созданная из-за его бессонницы. Чёрный человек, не жалея его, всегда говорил истину, а Осаму внимал эту информацию с большим недоверием. В ясную ночь, без единого проявления природы и леса, звучал чёткий голос Фёдора, (так зовут чёрного человека). — Счастье, — говорил Фёдор, — есть ловкость ума и рук. Все неловкие души за несчастных всегда известны. Это ничего, что много мук приносят изломанные и лживые жесты. В грозы, в бури, в житейскую стынь, при тяжелых утратах и когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым — самое высшее в мире искусство. А ты владеешь этим искусством, я знаю. Я знаю всё о тебе, а ты обо мне ничего. Смейся, ты же это так любишь: строить из себя не знаю что.       Дадзай был на удивление внешне спокоен, но внутри него начала появляться злость. Он резко обернулся на него. — Черный человек! Ты не смеешь делать этого! Не смеешь мне говорить это, пожалуйста прекрати, — проговорил Осаму, смотря прямо в глаза, — другим читай и рассказывай про жизнь кого-то прохвоста и забулдыги… Что мне до жизни того?       Чёрный человек глядел на него в упор. Его глаза покрылись фиолетовой с голубой пеленой. Тот встал с постели и смотрел так, будто хотел сказать, что он жулик и вор, так бесстыдно и нагло обокравший кого-то. Украл и не вернул, уйдя в закат, забрав с собой совесть, сердце и умение говорить правду.       А дальше как в тумане наступает следующий день…

***

      Дадзай Осаму активно дописывал письмо, закончив на словах: «Съехались в нашем саду». Он не спал, так как смотрел на луну, стоя у окна. Ночь морозная, поэтому на стекле появились заманчивые узоры, так что можно дать волю фантазии, представляя на что похожа каждая из них. Тихо спит лес за окном, что очень нравится Дадзаю. Сегодня какой-то праздник и все приглашают гостей, празднуя. Осаму не ждал ни гостя, ни друга, разглядывая всю ночную равнину, покрытую мягким и белоснежным снегом, и деревья, как всадники, съехавшиеся в его саду, были красивы, поэтому ему было трудно оторвать взгляд от этой красоты. Всё-таки переехав в другую страну, ощущения были непривычны какой-то теплотой, а переезжая сюда, было неожиданностью, когда красота этого места так ослепила его. Осаму слышал, как где-то плакала ночная зловещая птица и как деревянные всадники сеяли копытливый стук. Он, казалось, уже позабыл обо всём, что с ним случилось недавно, как на его стул, чем-то напоминающий кресло, садится этот самый чёрный человек. Он, приподняв свой цилиндр и откинув небрежно сюртук, постукивал обувью по полу. — Слушай, слушай! — хрипит он, смотря Дадзаю в лицо, сам все ближе и ближе к нему клонясь. — Я не видел, чтоб кто-нибудь из подлецов так ненужно и глупо страдал бессонницей. Ах, положим, ошибся! Ведь нынче луна. Что же нужно ещё напоенному дремой мирику? Может, с толстыми ляжками тайно придет «она», и ты будешь читать свою дохлую томную лирику? Ах, люблю я поэтов! Забавный народ. В них всегда нахожу я историю, сердцу знакомую, как прыщавой курсистке длинноволосый урод говорит о мирах, половой истекая истомою… Не знаю, не помню, но вспоминается, как в одной стране полной тщеславия жил человек, что…       Фёдор не продолжил предложение, остановясь на неподходящем месте. Дадзай уловив суть сказанного поджал губы и нахмурил взгляд. — Чёрный человек! Ты очень прескверный гость и в этот праздник ты не самый лучший подарок! Я уверен, если бы ты приходил к другим, говоря подобное, про тебя эта слава давно разносилась. — сказал он взбешено, разъярено кинув трость в лицо его, в переносицу…

***

… Месяц умер, синеет в окошко рассвет. Ах ты, ночь! Что же ты, ночь, наделала? Теперь я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один, и — разбитое окно. Из него дует прохладный ветер, дует мне прямо в лицо, он не знает, не представляет, что со мной приключилось. Разглядывая труп — себя, понимаю, что я сейчас давно не живу. Где-то через пару минут я уйду, оставляя с собой только цилиндр да трость. Ах ты, ночь, как же так можно? Погубить «неполноценную» душу и так спокойно уйти. Никому нет дела до тела юноши, что так безжалостно убитый лежит на снегу… а чёрный человек, являясь душою того, что так случится, лишь напоследок оставшихся дней, пришёл попрощаться.       А письмо всё так и лежит на столе…