Выпустить любовь

      Когда жизнь превратилась в еженедельные походы по барам?       Должно быть, это началось ещё в Хэллоуин, когда все вокруг словно посходили с ума и начали грезить о свиданиях, встречах, тусовках, как одержимые. Вот и сейчас, когда за окном Рождество, тысячи мерцающих гирлянд и светящихся снеговиков и люди, ходящие друг с другом, веселящиеся, переполненные любовью, Феликс вновь чувствует это. Феликс вновь чувствует невероятное раздражение и жажду алкоголя.       Спиться в двадцать лет никогда не входило в планы будущего архитектора, гордости семьи и примерного гражданина, однако жизнь просто не оставляет выбора, то и дело садя в автобусе рядом с Феликсом милую курлыкающую о любви парочку, ставя за Феликсом по дороге домой после университета лучших друзей, планирующих «лучшую вечеринку за последние десять лет», прививая любовь самого приятного преподавателя в университете студентам, в число которых Феликс не входит. Угнетает. Жизнь угнетает. Жизнь словно заедается, твердит: «Смотри, Ли Феликс, как другим весело! Им весело и без тебя! А до тебя никому нет дела, неудачник!».       Феликс обычно просто игнорирует подобные выходки со стороны судьбы, но период праздников всегда самый тяжёлый. Потому что у Феликса нет ни-ко-го, с кем можно было бы провести уютные вечера, кроме крепкого алкоголя.       И люди вокруг раздражают. Они готовят друг другу подарки, покупают еду на торжественные застолья, катаются на коньках, играют в снежки… Феликс устал слышать от совершенно незнакомых ему прохожих об их чувствах друг к другу, об их планах, безусловно чудесных и неповторимых. Избежать постоянного кома в горле и груза на душе становится труднее с каждым днём.       Сегодня, двадцать третьего декабря, Феликс приходит в бар возле своего дома уже второй раз за неделю и садится за стойку, кивая бармену, с которым видится чаще, чем с родными родителями, чтобы тот налил ему что-нибудь поскорее и покрепче. Хотя в организме уже есть немалая доля алкоголя, около двух бутылок дешёвого пива, хочется больше. Хочется так, чтобы глаза перестали видеть счастливые лица вокруг.       — Зачастили Вы к нам, — улыбается бармен, протирая рюмку и ставя её перед красным носом угрюмого Феликса, который даже глазом не повёл на услышанные слова. — Как обычно?       Феликс кивает, хотя, если признаться, он не помнит, что пьёт обычно. Как только перед носом появляется рюмка, полная приятной жидкости практически до самых краёв, Феликс заливает её в себя, чуть щурясь и чувствуя, как алкоголь прожигает изнутри. И становится легче. Совсем немного, но легче.       — Повтори, — сухо просит Феликс, опуская рюмку на столешницу.       — Я сделаю Вам скидку, если расскажете, почему так много пьёте, — предлагает бармен, подходя ближе.       Однако Феликс в ответ лишь фыркает, как недовольный котёнок, и отворачивает голову в сторону окна, на котором яркими цветами переливается гирлянда. Не собирается он ничего рассказывать. Тем более он знает человека, наливающего ему очередную рюмку. Бан Кристофер Чан, его старший в университете. Феликс нарочно обращается к нему неуважительно, ведь Кристофер как раз из тех людей, у которых много друзей, которым всегда есть с кем провести время, который всегда смеётся громче всех, услышав глупую шутку. Ну из тех. Из счастливых.       Феликс уверен, что Чан давно обсудил со всеми своими знакомыми такого неудачника, который каждые выходные пьёт в одиночестве. Иначе зачем ему смотреть так пристально за каждым глотком?       — Пятьдесят процентов, — тянет заманчиво Чан, всё смотря на Феликса и ожидая словесного ответа.       — Сколько? — переспрашивает, чуть выпрямляясь и поднимая взгляд на бармена, но веселее не становясь.       — Пятьдесят, — повторяет Чан.       Какое дело этому придурку до чужих проблем? С одной стороны, Феликс не хочет слышать ответа на этот вопрос, он просто хочет напиться, а с другой… нет, ну правда, если у тебя в жизни всё хорошо, зачем к другим-то лезть? Феликс вздыхает, берясь за новую рюмку и вливая её содержимое в себя, а Чан всё смотрит на него, не отрываясь. Раздражает.       — Я пью, потому что ненавижу Рождество. И вообще праздники ненавижу. И вообще… людей вокруг ненавижу, — говорит Феликс, вытирая рукавом колючего свитера губы.       — Что же эти люди Вам сделали? — улыбается Чан, наливая очередную рюмку только для парня с ярким румянцем на щеках и красным то ли от холода на улице, то ли от алкоголя, то ли от слёз носом.       — Ходят, улыбаются, смеются… — грустно хмыкает Феликс, вновь опуская взгляд на столешницу. — Вот они, — Феликс тычет в небольшую толпу танцующих людей в зале. — Бесят.       — Они просто веселятся, — Чан непонимающе смотрит на пьяное лицо с глазами, из которых скоро ручьём польются слёзы, и придвигается ближе. — Почему бы Вам не присоединиться к ним? Тусовки, интрижки…       — В задницу интрижки! — повышает голос, сам от себя не ожидая, и ударяется лицом о барную стойку, лишь бы в голову не пришла уничтожающая мысль «какой позор!». — Ненавижу… — Феликс чувствует, как по носу вниз стекает слеза и бесится от этого ещё больше. Не хочет он ничего чувствовать. — И тебя ненавижу. По-любому ведь будешь завтра праздновать Рождество в компании друзей, веселиться и отрываться, как в последний раз…       — Если тебя все бесят, возможно, ты просто завидуешь? — шёпотом спрашивает Чан, переходя на неформальную речь.       Феликс мотает раздраженно головой и поднимается с места, кидая до жути наглому бармену несколько бумажек за выпитый алкоголь. Больше ни секунды Феликс здесь не проведёт.       — Уже уходишь?       — Не разговаривай со мной, — шикает Феликс, прежде чем уйти.       Зависть? Что за чушь! Нет никакой зависти… И что, что у Феликса никогда не было любимого человека? И что, что у Феликса никогда не было лучшего друга? И что, что даже семья Феликса не позвала его праздновать Рождество вместе? Феликс не завидует людям, обнимающимся на каждом углу, фоткающимся с горящими фигурками снеговиков, целующимся в день первого, второго, третьего, да хоть трёхсотого снега. Феликс не завидует. Да и почему он должен? Потому что не у кого погреть голую ладонь на улице? Потому что не с кем поговорить, когда на душе огромный ком одиночества, который давит и разрывает изнутри? Потому что не к кому положить на колени голову, чтобы она хоть немного разгрузилась?       Чушь.       Феликсу и одному хорошо. Он и один отметит чёртово Рождество так, чтобы на всю жизнь запомнилось. Или наоборот. Да, точно, наоборот. Феликс хочет напиться так, чтобы проспать весь праздник и не видеть тысячи счастливых историй знакомых из университета, чтобы не смотреть дурацкие шоу по телевизору и не слышать глупых праздничных песен, от которых скоро кровь из ушей польётся.       Закупившись в ближайшем магазине тремя бутылками пива, чтобы желудок окончательно сказал спасибо! и отключился, Феликс идёт в парк. Здесь, на заснеженных лавочках, он проводил время со многими людьми. Но все эти люди — где они теперь? Нет никого рядом. Словно никогда и не было. Феликс даже не может сказать точно, считал ли его другом кто-нибудь. Они просто ушли. Растворились. И наверняка сейчас находятся в компании дорогих им людей, с головой утопая в любви.       Феликс шмыгает красным носом и вытирает пальцами выползшие без разрешения слёзы, которые неприятно колют кожу на морозе, а затем тянется в пакет за первой бутылкой. Ледяное стекло режет своей температурой, но Феликсу всё равно. Если замёрзнет до смерти под каким-нибудь кустом, будет даже лучше: не придётся терпеть праздничные истории и видеть фотографии с семейных застолий. Феликс ладонью накрывает крышку, пытаясь скрутить её, но лишь режет чувствительную кожу на ладони и тогда зубами вцепляется в неподатливую жестянку, сдёргивая за секунду и собираясь сделать глоток, как вдруг…       Рядом на скамейку приземляется тело раздражающего бармена, только уже одетое и завёрнутое в шерстяной шарф.       — Значит, тебя бесят люди? — спрашивает Чан. — Почему? Потому что они любят?       — Почему ты пристал ко мне? — Феликс шмыгает носом, поворачивая голову и смотря на своего «знакомого», как на прилипшую к штанам жвачку.       — Ты сам-то посмотри на себя. Ходишь весь хмурый, заливаешь в себя алкоголь и злишься на всех вокруг. А на улице — Рождество, — Чан разводит руками по сторонам и смотрит на Феликса в ответ, только с улыбкой. — Ответь мне, ты ведь просто пытаешься заполнить пустоту внутри себя этой дрянью?       — Отстань, — хмурится Феликс и вновь подносит горлышко к искусанным губам, но чужая рука его останавливает. И Феликс, чувствуя тёплое касание на своей дрожащей ладони, по которой вниз стекает небольшая капля крови, совсем теряет контроль над своей речью. — Ну а что я должен делать, если я полный неудачник? Что мне? Пойти и притворяться, что я не один? Напиться и прилипнуть к компании незнакомых людей, которым на меня плевать? Что мне делать?       Чан мотает головой, забирая бутылку и ставя её куда-то под скамейку в снег. Он наблюдал за Феликсом и никогда не мог понять, почему такой милый парень, прилежно учащийся в школе и следящий за своим внешним видом, всегда один. Бурчит, хмурится и грубит последние недели три так точно. И не улыбается. Совсем не улыбается.       — Не пей, — говорит Чан более серьёзным тоном, чем раньше, и протягивает вперёд руку. — Пойдём кое-что покажу.       — И я должен согласиться по-твоему? — цокает Феликс, недовольно глядя на распахнутую ладонь.       — Так… А куда мы идём?       Феликс маленькими шагами пытается аккуратно переходить скользкие участки, чтобы не поскользнуться. С неповоротливым телом и затормаживающими мозгами передвигаться сложно, однако Феликс всё равно пытается не отставать от своего старшего, который убежал уже далеко вперёд.       И тут в голову прилетает снежок. Феликс пищит, чувствуя, как он тает от тепла кожи и попадает под куртку, а Чан впереди громко смеётся.       — Эй! Холодно ведь! — но на это восклицание Чан лишь запускает ещё один снежок, который приземляется прямо в лицо Феликсу. — Блять…       — Отбивайся! — кричит Чан и запускает следующую бомбу.       Феликс уворачивается, но по большей части не потому что ловкий, а потому что всё-таки поскользнулся и упал на спину, когда снежный ком летел прямо в его голову. Чан смеётся заливисто, наклоняясь к сугробу снега за очередной порцией снежков, а Феликс фырчит, однако всё же встаёт и собирает в замёрзшие руки большую кучу снега. Он зол и сейчас ему не помешает выместить эту злость на каком-нибудь придурке.       — Быстрее, — торопит Чан, запуская свой снежок, пока Феликс пытается сформировать свой, огромный. — Эй, ты что там заду-…       Но задать вопрос он уже не успевает, потому что видит, как Феликс разгоняется, забывая про то, что снежками нужно кидаться из далека, и летит с огромным комком прямо на него. Чан пытается отвернуться, убежать, но он слишком поздно понял, что задумывает его пьяный друг, поэтому уже через секунду лежит на огромном сугробе, выплёвывая изо рта снег, которым Феликс его заботливо накормил.       — Заслужил, — заявляет младший, с трудом поднимаясь с Чана и садясь рядом в сугроб, начиная закапывать бармена снегом. Слишком он раздражает своим весельем.       — Ты нечестно играешь! — смеётся Чан, выпрыгивая из сугроба и отряхиваясь. — Это снежки, а не снежища!       — Бе-бе-бе, — Феликс высовывает язык и усмехается, как забавно съехала шапка на чужой голове.       — Ты улыбнулся? — удивляется Чан, прыгая от радости. — Как давно ты не улыбался, чудик!       — Раздражаешь.       Феликс опрокидывается спиной на снег, как на мягкое кресло, и смотрит вверх на безжизненное чёрное небо, пытаясь найти на нём хоть одну звезду. А Чан смотрит на него, пытаясь найти звёзды в его больших карих глазах, полных надежды и лишённых блеска. Блеска, говорящего о том, что человек счастлив. Одиноко ему — Чан это понимает, поэтому и ушёл с рабочего места, свалив вину на больной живот. Набирая в лёгкие свежий воздух, он падает рядом с Феликсом и смотрит в то же чёрное небо, лишённое звёзд из-за света городских фонарей. Действительно грустное зрелище.       — Я замёрз, — шепчет Феликс уставшим голосом. — Смотри на этих придурков, — ледяной красный палец устремляется в сторону парочки, устроившейся на скамейке напротив. Феликса совершенно не волнует, что его оттуда прекрасно видно и слышно. — Спорим, они сейчас засосутся, — и пара действительно целуется, а Феликс недовольно закатывает глаза. — Меня сейчас стошнит.       — Ты им завидуешь, Феликс, — на выдохе произносит Чан, слыша, как сбоку шмыгает нос. — Любовь — она внутри. И в тебе она есть, но разделить её не с кем. Поэтому она бесится и бунтует.       Феликс молчит, но в этот раз не уходит, просто слушает. Возможно, Чан прав. Он единственный, кто смотрел на Феликса последние месяцы и пытался разговаривать, наверное, в его словах есть толк. Зависть? Так называется то горящее чувство внутри живота, которое возникает каждый раз, стоит посмотреть на счастливых друзей? Феликс печально поднимает уголки губ, смотря, как напротив них девушка улыбается, обнимая своего возлюбленного, а тот смеётся, поглаживая её по голове. Рождество ли так влияет на людей? Холод? Что заставляет их выглядеть такими счастливыми, когда вокруг — лишь снег?       Этого Феликс не поймёт никогда. Зато Чан, лежащий рядом и смотрящий на ласкающуюся парочку, понимает.       — Почему ты делал вид, что мы незнакомы всё это время? — спрашивает шёпотом Феликс, поднимая взгляд на красноносого бармена.       — Пойдём, — Чан игнорирует вопрос. — Я хочу показать тебе кое-что.       Они поднимаются с кучи снега, отряхиваясь и дрожа от непривычного холода, и идут куда-то в неизвестном для Феликса направлении. Чан больше не кидает в него снежками, лишь изредка поторапливает и пихает замёрзшие руки в карманы, когда они сами от туда вываливаются.       Что он хочет показать? Идёт весь такой из себя заботливый и добрый, что Феликсу не по себе становится. От освежающего снега он немного протрезвел, однако он все равно не понимает, зачем идёт за едва знакомым человеком, просто чтобы посмотреть кое-что. Интересно? Или это из-за того, что больше делать ему и нечего: либо пить, либо идти.       Чан приводит его к небольшому жилому кварталу, проводя по маленьким запутанным улицам, пока они наконец не натыкаются на нужный дом. Маленький, но с первого взгляда уютный: снег вокруг расчищен, а заледеневшая дорожка, ведущая к двери, засыпана песком, чтобы не поскользнуться. Чан проходит вперёд, открывая дверь и пробегает внутрь, отряхиваясь от снега и махая Феликсу, чтобы тот не стоял на морозе.       — Раздевайся, — говорит Чан, стягивая с себя обувь и разматывая шарф с шеи.       Феликс неуверенно топчется на чёрном коврике возле двери, пока Крис сам не начинает расстёгивать его куртку. Непривычно всё это.       — Джинсы тоже сними, сырые ведь все. И носки, — Чан вешает свою куртку на крючок и убегает куда-то вглубь коридора.       Феликс снимает с себя куртку и цепляет на свободный крючок. От влажной одежды даже в доме не становится тепло, поэтому Феликс стягивает её с себя, как и просил Чан, оставаясь в одних лишь трусах и свитере, закрывающем их полностью. Только так кожа наконец ощущает тепло жилого дома, а пальцы на руках начинают чувствовать друг друга и шевелятся. Всё-таки нельзя гулять на морозе пьяным, потому что можно запросто получить обморожение.       — Чай? — Чан возвращается уже переодетый в лёгкую чёрную футболку и спортивки и передаёт Феликсу что-то похожее на спальные штаны в клетку и шерстяные носки.       Феликс мотает головой, забирая вещи и рассматривая их пристально.       — Тогда какао, — соглашается сам с собой Чан, ставя чайник на кухне греться. — Проходи сюда.       Медленно заходя в уютную маленькую кухню, Феликс не может оторваться ни от единой детали: вокруг развешаны гирлянды, но не те, что светятся всевозможными цветами, а простые, тёпло-молочные, в виде маленьких звёздочек. Возле окна стоит небольшой столик, явно не предназначенный для крупного застолья, и лишь два стула, а на крохотном диванчике красуется гора подушек и мягкий плюшевый медведь, криво улыбающийся. Феликс подмечает про себя, что он очень похож на своего хозяина улыбкой, но вслух не говорит.       — Ты хотел показать мне что-то, — напоминает он, пока Чан раскладывает какао по двум чашкам.       — Да, сейчас, — отвечает Крис, заливая какао кипятком, а затем разбавляя молоком.       Беря чашки с тёплым какао за ручки, Чан ставит их на стол и садится рядом с Феликсом, выдвигая ему стул. Феликс забыл, что ему дали вещи, чтобы одеться, поэтому неловко улыбнулся и положил их на диван, прежде чем сесть за стол. Видимо, алкоголь всё ещё контролирует какую-то часть разума.       — Попробуй, — просит Чан, подвигая какао своему гостю, и отпивает сам.       Феликс кивает и подносит губы к горячей чашке, боясь обжечься, но всё же делает глоток. Тёплая сладкая жидкость наполняет тело своим вкусом, ароматом и смягчает привкус выпитого ранее алкоголя, закрывает его всё больше с каждым глотком. Чан усмехается, слыша лишь чужие глотки, а сам пьёт тихо, не торопясь, разглядывая смущённое незнакомой обстановкой лицо пристальней. В баре никогда не хватало освещения для этого. Пусть, на кухне его тоже не особо много, нет хотя бы раздражающих фиолетовых оттенков и шумной музыки. Только горящие звёзды и Феликс, громко хлюпающий какао из чашки.       — Вкусно? — спрашивает Крис, улыбаясь.       Феликс кивает, отрываясь от уже наполовину выпитой чашки и смотря, как Чан медленно переворачивает свою и выливает горячую жидкость на своё тело.       — Ты чего творишь?! — Феликс подрывается с места, ища взглядом тряпку и хватая её, и подбегая к Чану, сидящему неподвижно. — Крепче держать нужно, — бубнит Феликс, тряпкой возя по промокшей футболке и собирая жидкость, которая не успела впитаться.       Чан улыбается, чувствуя, как ещё не до конца согретые руки проникают под футболку и водят по торсу. Феликс весь переполошенный, суматошный, с пушистыми ватными волосами и беспокойным выражением на лице. В этом весь он. Волнуется и переживает, даже когда человек едва знаком, а сам говорит, что ненавидит.       — Видишь? Ты не ненавидишь людей. Стал бы ты мне помогать, если бы ненавидел? — Чан усмехается, опуская руку взбудораженному Феликсу на макушку.       Младший застывает, чувствуя, как чужая ладонь гладит его по волосам, а сердце в груди непонятно отчего бьётся быстрее.       — Я домой, — бросает он, собираясь убежать на улицу в одних боксерах, но Чан хватает его за запястье, разворачивая спиной к столу и усаживая на него, чтобы не получилось сбежать.       — Ты ведь чувствуешь это. Чувствуешь, как любовь разрывает тебя изнутри, просясь вырваться наружу?       Чан не трогает Феликса больше, просто говорит, расставив руки по бокам от его бёдер.       Каждый раз, когда Феликс сближается с кем-нибудь, в конце концов становится болезненным опытом. Ведь как бы Феликс не ценил людей рядом, в конце концов они уходят. Все уходят, растворяются в жизненной рутине и исчезают из его жизни, как последняя капля виски из рюмки, оставляя лишь горечь и желание вернуть те чувства и эмоции, которые связывали.       Нужно оказать поддержку в трудные времена? Да пожалуйста, у Феликса всегда полно ресурсов на это! Провести с вами несколько часов, разговаривая на совершенно неинтересную тему? Да пожалуйста, времени ведь у Феликса, студента архитектурного, для вас предостаточно! Послушать новую песню, прочитать свежий рассказ или посмотреть смонтированное только что видео, а потом распространить ваше творчество всем своим знакомым? Да пожалуйста, Феликсу ведь нравится это! Феликсу действительно нравится это… нравится, когда он заставляет других людей чувствовать себя нужными, когда он вызывает улыбку, когда он отдаёт всего себя человеку, потому что невероятно ценит его. Феликсу нравится это. Нравится дружить, любить, ценить безвозмездно, просто за улыбку на чужом лице…       И Феликсу до боли в груди не нравится оставаться одному. Но почему-то в итоге Рождество он проведёт в одиночестве. Как и Хэллоуин. Как и свой День рождения. Феликс всегда один. И эта несправедливость бесит до безумия.       Хочется любить. Любить хоть кого-нибудь. Но Феликс сам себе это запрещает.       — Ты можешь сделать это сейчас. Я готов стать грушей для битья, — шепчет Чан, смотря в бегающие в поиске помощи глаза. — Только бей правильно, — и стягивает с себя промокшую футболку.       Феликс неуверенно сглатывает, останавливая взгляд на чёрных глазах Чана.       Действительно. Стоит бездвижно, даже сердце не бьётся учащённо. Феликс смотрит на него, не понимая, как вообще здесь оказался. Он ведь не знает Чана толком, только в университете пересекался с ним несколько раз и в баре. И вот он здесь. У него дома. В боксёрах и свитере. Сидит на столе. И смотрит в глаза.       Феликс слышал, что Чан добрый, но сегодня он видит это сам. Чан действительно добрый. Добрый и терпеливый, раз стоит и молчит, ожидая лишь решения Феликса. А ещё Чан тёплый. Феликс может чувствовать это от его дыхания, упирающегося в щёку и чуть щекочущего. Если то чувство, когда в животе горит, называется зависть, то как называется чувство, когда в горле пересохло, но пить совершенно не хочется? Как называется чувство, когда хочется кричать и молчать одновременно? Как называется чувство, когда по телу ходит мелкая дрожь и не может выбраться, останавливаясь то где-то в глубине души, то на кончиках пальцев, то на губах?       Холодная рука неуверенно ложится на горячую шею, ощущая, как горит чужое тело, и опускается на плечо, оглаживая его, словно шёлковую ткань. Второй рукой Феликс робко касается подбородка, чуть отворачивая голову в сторону, и носом утыкается в изгиб шеи, неторопливо вдыхая запах дорогого одеколона, перемешанного с шоколадом.       Успокаивает…       Феликс правда так сильно нуждался в этом? Или всё-таки алкоголь играет злую шутку, желая заполучить больше запаха чужого тела в лёгкие?       Причина не так важна. Феликс не собирается останавливаться, его тело само жмётся ближе, чуть щекоча свитером горячую кожу Криса.       Феликс зарывается в чужие волосы и ластится к тёплой щеке своей, словно кот, чуть хныча от подкатывающих к горлу эмоций, но не останавливаясь, не отстраняясь. Вспоминая парочек, что так нежно общаются друг с другом на улице, вспоминая друзей, готовых отдать друг за друга жизни, ногами он обхватывает Чана за бёдра и обнимает. Вспоминая ту злость, с которой он смотрел на них. Вспоминая всех людей, на которых тратил столько времени, что не оставалось на себя. Вспоминая, что чувствовал, когда эти люди уходили от него. И вновь вспоминая парочек.       А Чан молчит, принимая Феликса и не отталкивая его и разрешая себе лишь вдыхать запах шампуня с его пушистых волос. Он всегда мечтал потрогать их. Когда Феликс водит руками по телу, прижимаясь ближе, Чан задерживает дыхание, позволяя ему всё. Позволяя касаться холодными пальцами своего тела, а затем чуть царапать. Позволяя целовать губами, а затем пачкать слезами. Позволяя спрятаться от мира в своём плече, а затем… Чан чувствует, как слабеют руки, держащие его, и не выдерживает, поднимая аккуратно ладонью заплаканное лицо и вытирая большим пальцем слёзы, собирающиеся упасть вниз с секунды на секунду.       Феликс смотрит на Чана с такой болью, перемешанной с безграничным желанием любить.       — Можно я..? — шепчет дрожащим голосом Феликс, а Чан кивает, ловя искусанные дрожащие губы своими.       Феликс целоваться совсем не умеет. За двадцать лет он не делал этого ни разу, видел только в фильмах, но и там глаза закрывал иногда. А Чан целовался. И целуется он прекрасно. Он мог бы одним поцелуем свести любого с ума, однако сейчас уступает, лишь немного углубляя поцелуй и позволяя себе переплестись с неуверенным языком, пока Феликс трусит и не решается сделать это первым. На губах у обоих привкус шоколада, но у Феликса он более горький от выпитого алкоголя, вызывающий несдержанный вкус, как и характер его хозяина сегодня.       Феликс медленно отрывается, дрожащими руками держа Чана за плечи, а глазами пытаясь найти ответ на вопрос, который возник в его голове ещё в баре. Зачем тот, кто счастлив, лезет в жизнь таким неудачникам?       — Ты делаешь это из жалости, хён? — вдруг спрашивает Феликс, отрываясь.       — Я просто хочу показать тебе, что у тебя может быть то же, что и у всех, — бархатным голосом произносит Чан, закусывая губу, чтобы ни одна доля сладко-горького вкуса чужой слюны не пропала.       — Мне нужен кто-то, у кого будет такой же характер, как и у тебя, — усмехается Феликс, понимая, что найти такого человека будет очень трудно. — Выносливый. Добрый. Честный. Другой меня просто не вытерпит и уйдёт, как уходили остальные.       Феликс выглядит, как котёнок, который пробыл один слишком долго, который не верит, что его кто-то осмелился приютить. А Чан приютил его. И отдавать теперь без драки не собирается.       — Почему ты такой глупый, Феликс? — вздыхает Чан, вновь неожиданно целуя.       И Феликс чувствует, как его лёгкие отказываются дышать, как Чан держит его за талию, притягивая ближе и углубляя поцелуй. Феликс может лишь расслабить губы, отдаться моменту и пустить всё по наклонной, пока Чан с удивительной для себя наглостью, не спрашивая разрешения, целует, сминая пухлые губы и переплетая языки. Никогда Чан не целовался так отчаянно, как сейчас, но терпеть и показывать лишь безразличие вместо урагана чувств, что порывистым ветром уносят его на край света, когда рядом к нему жмётся Феликс и говорит что-то совершенно ненужное, глупое и смущённое, он больше не мог.       А у Феликса пальцы теперь дрожат не от холода. Они дрожат от чужих касаний по его телу, от чужих губ и горячего дыхания.       Чан был прав. Феликсу нужно просто отпустить. Отпустить все чувства и эмоции, что так долго в нём держались, отпустить тех людей, что ушли от него, и позволить душе раскрыться. Чан был прав, потому что как только губы оторвались друг от друга и в голову пришло осознание, дышать стало намного легче.       — Это ты хотел показать? — спрашивает Феликс, не осмеливаясь двинуться с места или отвести взгляд в сторону.       — А ты хочешь увидеть больше? — улыбается Чан, руками поглаживая по талии. — Значит, ты завтра свободен?       — Но завтра же Рождество… — удивляется Феликс. Он думал, что у старшего определенно есть компания для столь важного дня. - Разве не собираешься отмечать?       — Поэтому и спрашиваю, свободен ли ты.       — Хён… — Феликс сводит брови к переносице, собираясь снова заплакать, когда понимает, что его приглашают.       — Иди сюда, — смеётся Чан и обнимает.       В это Рождество Феликс не будет один.