Летучие рыбы

Ледяная вода хлещет Хисоку по спине — его мышцы болят, кожа немеет. Камни в русле реки — твердые и неподатливые — впиваются в его босые ноги. Он садится на корточки в быстром потоке воды с Гоном на руках; голова мальчика покоится на его локте, осторожно приподнятая над водой. Они пробыли в реке всего несколько минут, но он уже чувствует, как температура его тела успела опасно опуститься. Его руки онемели от холода, и он не может понять, утих ли жар у Гона, но оставаться слишком долго в воде нельзя. Покоящийся на его руках, защищенный от бурного течения реки, Гон смотрит прямо на него. Его карие глаза тусклые, стеклянные, рот приоткрыт. Его тело неподвижно, одна рука безвольно колышется в пенящейся воде. Если Хисока отпустит Гона, река тут же унесет его, легкого как перышко, и разорвет на куски острыми камнями. Такой хрупкий, такой прекрасный. Хисока вздыхает. Наконец, когда дрожь в теле Хисоки притупляется, а его собственные руки тяжелеют, он с усилием поднимается и вылезает из реки на сушу — ледяная вода стекает по его длинным ногам на усыпанную иголками землю. Он достает из своей сумки небольшое полотенце и вытирает Гона, затем укладывает его на теплое пальто, натянув меховой капюшон на его влажную голову. Мальчик пока в сознании, но явно бредит, глаза невидяще устремлены на Хисоку, посиневшие губы вяло шевелятся. Его тело все еще растет, стройное, пропорциональное и на удивление гибкое с учетом того, какая сила в нем сокрыта. Его живот плоский, но на нем виднеются очертания кубиков пресса, мышцы на руках и ногах почти незаметны. Он еще не прошел через пубертат — его тело юное, чистое и невинное. Из-за этого Хисока хочет сломать его. Уже скоро эта невинность исчезнет, эта чистота будет растерзана под растущим гнетом взросления. И этот момент тоже будет безвозвратно утрачен, как и единственная возможность овладеть Гоном до того, как кто-нибудь другой прикоснется к нему, до того, как он станет мужчиной. Хисока присаживается на корточки рядом с Гоном, жадно смотрит на него, сжимая пальцы в кулаки. Он ощущает, как чувствительность возвращается к нему изнутри, ощущает трепет желания в груди. Мальчик лежит прямо перед ним, беззащитный, прекрасный, как наливающийся соком плод. Он настолько сосредоточен, что не слышит ни журчания реки, ни звонкого свистящего пения птиц, весь его мир сужается до Гона. Медленно, как растворяются капли крови в талой воде, его возбуждение стихает. Он чувствует, как этот момент плавно проходит, отступая в прошлое. Хисока встает и делает несколько шагов назад. Он начинает ходить взад-вперед, голый и босой, по усыпанной иголками земле, вытирая полотенцем влажную кожу. Теперь он чувствует холод, онемение прошло, все тело покрылось мурашками и дрожит. Он снова надевает одежду, грубая ткань раздражает его кожу. Одевшись, он достает спальник-одеяло со дна рюкзака Гона и разворачивает плотную ткань, укрывая мальчика. У Гона затрудненное дыхание, его кожа все еще бледная после купания в ледяной воде. Царапина от отравленного дротика на его горле едва заметная, тело холодное. Выпрямившись, Хисока оглядывается в поисках сухой древесины для костра. Он мог бы нарезать веток с ближайших деревьев, но сырая древесина никогда не будет гореть так же хорошо, как сухая. Около реки он обнаруживает старое дерево, выброшенное на берег — оторвав ветви и сломав их пополам, он складывает их на земле. Грязь и щепки сыпятся вниз, бледные и сухие в свете заходящего солнца. В юности Хисока разводил костры, чтобы согреться, но он делал это в городских трущобах; там всегда был мусор для розжига, засаленные газеты и старые помятые коробки. Здесь же нет ни бумаги, чтобы разжечь огонь, ни картона, чтобы поддержать его. Он опускает взгляд на Гона. Он уверен, что мальчику не составило бы труда развести костер с нуля, даже без спичек. — А ведь ты обещал мне ужин, — сухо говорит Хисока. Что ж, он уже нарушал свои обещания. Хисока роется в сумке и находит копию карты. Он медленно разрывает ее на длинные полосы, усыпая ими дрова, словно конфетти. Когда карта заканчивается, он переставляет ветки так, чтобы бумага лежала в центре, а дерево — сверху. Затем он подносит спичку к бумаге. Пламя разносится быстро, сжигая бумагу и превращая ее в пепел, и Хисока опасается, что огонь не разгорится. Но затем кора воспламеняется, огонь переходит на древесину и охватывает все больше веток. Костер медленно разгорается, пока не становится ясно, что он точно не угаснет. Хисока протягивает руки к пляшущим языкам пламени, тепло окутывает его ладони. На поляне лежит крупный камень — его шероховатая поверхность покрыта мхом, — и Хисока присаживается на него. Идеальное расстояние от огня: достаточно близко к костру, чтобы согреться, но достаточно далеко, чтобы не задохнуться от дыма и не перегреться. Гон лежит на импровизированной кровати по другую сторону костра, его глаза стеклянные, дыхание хриплое. — Хисока? — Мм, все еще тут, — отвечает фокусник. Гон медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, его движения заторможенные. Это напоминает Хисоке о тяжелом дыхании смерти, о медлительности тел в последние минуты жизни. — Все как в тумане, — невнятно бормочет Гон. — Твое тело борется с ядом. Еще неизвестно, кто победит. Голова Гона скатывается набок, глаза закрываются. — Нн-х… Хисока наблюдает за ним несколько минут, на случай если он окажется при смерти, но мальчик продолжает дышать. Наконец, Хисока встает и берет свою сумку, роется в ней в поисках еды, которую он взял с собой. Сегодня Гон не приготовит ему ужин.

***

Хисока любит комфорт — горячий душ и шелковые простыни, односолодовый виски и кожаные ботинки по колено. Но он не нуждается во всем этом — он рос, даже не смея представить себе ничего из этого, не считая, разве что, горячего душа. Это значит, что пусть при возможности он с удовольствием полакомится фазаном, паштетом или игристым вином, он не возражает против твердого сыра, сломанных крекеров и вяленого мяса. Он не сомневается, что Гон с его знанием леса поймал бы им кролика или наловил рыбы на ужин, выпотрошил бы их и приготовил на костре. Мальчик снова начинает беспокойно ёрзать, лихорадка возвращается. Его волосы, намокшие от речных брызг, теперь влажные от пота, кожа блестит от испарины в свете костра. Его губы приоткрыты, грудь тяжело вздымается, втягивая в себя воздух, чтобы растопить им огонь горячки. Его конечности дергаются, лицо напрягается и расслабляется в лихорадочном бреду. Хисоке любопытно, что снится ему, этому мальчику, настолько не похожему на остальных. Такой простой и одновременно такой жестокий, совершенно непреклонный даже перед лицом поражения. В глазах Хисоки он сияет словно сталь, опасный и несокрушимый даже без своего нэн. И все же прямо сейчас он хрупок, беззащитен, как только что вылупившийся цыпленок. Это противопоставление завораживает. Хисока размышляет об этом за едой, сидя по другую сторону от костра, медленно пережевывая сыр и крекеры. Больше всего его интересуют обстоятельства, связанные с потерей нэн Гона. Его схватка с некто по имени Питу, его клятва, его падение. Иллуми ясно дал понять, что мальчик был на пороге смерти, что лишь незнакомый ему брат Иллуми спас жизнь Гону с помощью своей необычной силы. Хисока хочет прочувствовать решимость и отчаяние Гона, хочет увидеть, что он упустил, когда его плод созрел так быстро. Поэтому, когда он заканчивает с едой, он встает и огибает костер, чтобы сесть на душистую землю рядом с мальчиком — лицо Гона сковано от напряжения в свете костра. — Гон, — тихо зовет Хисока, протягивая руку, и проводит пальцем по мокрой от пота щеке Гона. Тот вздрагивает, хмурясь, его ресницы трепещут. — Просыпайся, Гон. На ум приходят ласковые прозвища, те самые нежные мягкие слова, которыми женщины успокаивают своих беспокойных детей: лапочка, деточка, любимый. Слова, которые Хисока никогда не использовал, даже иронично. Однако что-то в этом мальчике наводит его на мысль, грубый голод сменяется вкрадчивым любопытством, приторным вниманием. — Открой глаза, щеночек, — мурлычет он, обводя кончиком ногтя изгиб челюсти Гона. Гон дергается, повернув голову набок. Его глаза медленно открываются. Они ослеплены лихорадкой, расфокусированные и стеклянные. Из его горла вырывается тихий звук, что-то среднее между хрипом и вздохом. Хисока склоняется над ним, окутывая его своей тенью. — Ты должен проснуться, Гон. Питу вернулся. Гон медленно сводит брови, его красивые губы поджимаются. — Питу… — Мм. Тот самый, который ранил тебя, который отнял твой нэн, который убил твоего друга. Убил Кайто, — шепчет Хисока, выуживая имена из памяти. Он всегда хорошо запоминал, что можно использовать в качестве оружия, даже если это были всего лишь слова. В конце концов, слова могут резать по живому еще долго после того, как побледнеют шрамы. Дыхание мальчика затрудненное, хриплое. Он обнажает зубы, острые и белые, растягивает губы в болезненном оскале. — Питу. Питу. — Его глаза темнеют, миндальные радужки приобретают каштановый оттенок. — Да, твой враг. Видишь, как он стоит рядом с тобой? Что ты чувствуешь? Гон издает низкое рычание, звук, похожий на вынимаемый из ножен клинок. — Мучитель. Убийца. Ты причинял Кайто боль. Снова и снова. Шрамы, швы. Рвал, терзал. Снова и снова. — Он вздрагивает, запрокинув голову, и стискивает зубы. — Питу! Он резко выдыхает весь воздух из легких, жмурится от боли. — Ты будешь сражаться с ним сейчас, слабый и голый, без нэн, без надежды? Неужели месть так много для тебя значит? — Кайто, — стонет мальчик, мечась под одеялом. — Кайто, нет… Пожалуйста… хватит делать ему больно. — Но он сделает ему больно, Гон, — мурлычет Хисока ему на ухо. — Он разорвет его на куски из-за тебя. Ты не сможешь это остановить — Кайто уже мертв. — Кайто, — хрипит Гон, широко распахнув глаза и рот. Хисока наклоняется ближе, шепчет низким глубоким голосом: — Покажи мне свою боль, свое отчаяние. Покажи мне обреченность перед лицом смерти. Гон шумно дышит, его кожа горячая, раскрасневшаяся. Сухожилия на его шее напряжены, выделяются под кожей, как провода. Выражение его лица пронизано болью — почему-то он выглядит еще более прекрасно во время агонии. Из уголков его рта капает слюна, глаза затуманены. Такой больной, такой хрупкий, такой очаровательный. — Где. Питу? — рычит он, хватая ртом воздух. — Он здесь. Он ждет тебя. Гон с трудом приподнимается на руках, садясь и сбрасывая одеяло. Он подтягивает ноги под себя — его движения медленные и резкие — и затем встает, пошатываясь. — Питу, — шипит он, оглядываясь по сторонам. Его решимость поразительна, упоительна. Хисока с восхищением смотрит на него снизу вверх. Гон делает шаг вперед, спотыкается и падает. Хисока поднимается и ловит его как раз в тот момент, когда его глаза закрываются. Он весь покрыт испариной, его кожа пылает. Время для еще одной прогулки до реки.

***

С заходом солнца у Хисоки уходит больше времени, чтобы согреться после охлаждения разгоряченного тела Гона в ледяной реке. Он находит еще дров и подбрасывает их в костер, пламя потрескивает и охватывает свое новое топливо. Теперь Гон лежит тихо, его дыхание успокоилось после купания в холодной воде, бессознательные движения прекратились. Хисока смотрит, как его грудь поднимается и опускается под одеялом. Наступила кромешная тьма, и в свете оранжевого огня он окрашен в мягкие янтарные тона. Хисока смотрит и ждет, подсознательно готовясь к новому нападению, его нэн выслеживает другие ауры, другие угрозы. Он сидит на камне, подтянув колени и положив на них локти, поддерживая подбородок переплетенными пальцами, его спина выгнута, как у кошки. Из-за темных гор выплывает белая луна. Она почти полная, озаряет лес серебристым светом. С ее приходом тени становятся бледными, иллюзорными. Под ее ярким светом температура Гона снова повышается. Прилив жара не настолько неожиданный и агрессивный, как был до этого, и Хисока подозревает, что в этот раз все пройдет спокойнее — стабильный жар, а не свирепствующая угроза. Постепенно Гон начинает беспокойно двигаться, ёрзая на пальто и извиваясь под одеялом. Эмоции сменяют друг друга на его лице: беспокойство, напряжение, удовольствие. Хисока наблюдает за этим, как за пантомимой, терпеливо ожидая, чем все закончится.

***

Лихорадочный бред возвращается поздно ночью, тело Хисоки онемело от неподвижности. Он поднимает взгляд, когда Гон начинает бормотать под нос, из его губ вырываются обрывки слов и стоны. Единственное, что может разобрать Хисока — это «Киллуа» и «Прости». С неподдельным интересом он встает и обходит вокруг костра, чтобы снова сесть рядом с Гоном. На этот раз он проводит ногтями по волосам мальчика, убирая влажные от пота пряди с его лица. Гон слегка замирает от прикосновения, его лицо расслабляется. Заинтригованный, Хисока делает это снова, медленно поглаживая мальчика по голове. — Значит, даже тебе нравится ласка, — задумчиво шепчет Хисока. — Интересно, за кого ты меня принимаешь? За свою маму? За милого Киллуа? — Он проводит большим пальцем по линии роста волос Гона, и морщинки на его лбу разглаживаются. Гон открывает глаза и долго смотрит наверх, не произнося ни слова. Затем он тихо спрашивает: — Киллуа? Его голос — едва слышимый шепот, переполненный мольбой и тоской. — Мм, — тихо мычит Хисока в ответ и проводит пальцами по глазам Гона, опуская ему веки. Он нежно поглаживает их, кожа в этом месте гладкая, как шелк. — Вернись, — шепчет Гон. — Киллуа? В-вернись, — его голос хриплый от лихорадки, слова невнятные. — Зачем? — Киллуа… хочу увидеть… Киллуа. — Он вслепую тянется руками вверх и цепляется за запястье Хисоки, его хватка слабая и влажная от пота. — Останься. Пожалуйста. Останься. — Я злюсь, Гон, — говорит Хисока, задаваясь вопросом, что мальчик слышит, о чем он думает. — Прости. Прости. Я… так больно, Киллуа. Вернись. Хисока мягко улыбается в лунном свете. Его никогда не прельщал жестокий обман, но есть что-то восхитительное в том, чтобы выжимать из Гона лихорадочные страдания. — Но ты оставил меня. Ты пожертвовал всем. Ты подвел меня. Губы Гона дрожат, горячие слезы окропляют пальцы Хисоки. — Я скучаю по тебе. Так сильно. Ох, Киллуа, так сильно. — Его слезы катятся по круглым щекам, собираются на ресницах, как жемчужины, как капли росы на паутине. Хисока подносит руку к губам, слизывая соленую влагу. Глаза Гона медленно открываются. Он моргает, смотрит на Хисоку пустым взглядом. — Хисока? — наконец спрашивает он. — Мм, угадал. — Где Киллуа? — его голос звучит растерянно, озадаченно. Хисока постукивает кончиками ногтей по губам, мягко улыбаясь. — Он уже ушел. Думаю, сейчас он далеко отсюда. — Ты вернешь его? — Нет, Гон. Этим должен заниматься не я. Глаза Гона закрываются. — Киллуа, — шепчет он, полностью разбитый. Спустя некоторое время он погружается в беспокойный сон.

***

Луна плывет по привычной траектории по небу, вокруг нее сверкают звезды. Костер угасает до тлеющих углей, темно-красных тревожных огней, напоминающих глотку дракона. Хисока возвращается к камню и садится, совершенно неподвижный на холодном горном воздухе. Время идет.

***

Наступает день, пасмурный и холодный, и Гон просыпается. Его дыхание успокоилось, кожа больше не влажная от пота. Он садится и оглядывается на Хисоку. — Хисока? Что произошло? Я почти ничего не помню. — Тебя отравил охотник из местного племени. Поздравляю: тебе удалось выжить. — Ох. И ты присматривал за мной? — М-м, для меня это был новый опыт. Мне вполне понравилось. — Ох. Здорово. И спасибо! — Гон потягивается, по-кошачьи пластично выгибая спину и разминая плечи. Хисока улыбается. — Если ты приготовишь завтрак, я доберусь до нашей цели. Водопад должен быть где-то поблизости. Гон кивает. — Договорились.

***

Водопад находится примерно в пяти километрах выше по течению; Хисока без труда находит его, вода низвергается со скалы высотой около пятидесяти метров. За водопадом есть пещера, вход в которую пролегает по скользким выступающим из воды камням; Хисока легко перепрыгивает по ним и попадает в зияющую темноту за стеной воды. В центре неглубокой пещеры стоит каменный постамент; на нем лежит маленькая шкатулка из красного дерева. Он поднимает ее и забирает с собой.

***

К моменту, когда он возвращается в лагерь, Гон успел развести костер и приготовить на нем несколько мелких рыбешек. Он поднимает глаза, услышав шаги Хисоки, и вытирает покрытые обугленными чешуйками руки о штаны. — Ты нашел ее! — Да, в этом не было ничего сложного. — А что внутри? — Тебе любопытно? — Ну, не особо — но если она пустая, то у нас будут проблемы! Хисока откидывает защелку и поднимает крышку. Внутри лежат старые черно-белые фотографии и украшения из бисера. — Лишь мимолетные воспоминания, — со скукой в голосе произносит он. — Думаю, они много значат для того мужчины, — отвечает Гон. — Я рад, что ты нашел это! Давай, иди сюда, рыба уже готова. — Он вытаскивает заостренные палки из земли и протягивает одну Хисоке, который бросает на нее любопытный взгляд. Гон подносит ко рту собственную рыбу и тут же вгрызается в нее, не снимая ее с импровизированного шампура. Хисока опускает голову и пробует кусочек. Рыба отличная на вкус, немного обугленная — больше напоминает мясо, чем рыбу. — Мне снилось что-то очень странное прошлой ночью, — задумчиво произносит Гон, пока они едят. Он сидит около костра скрестив ноги, в его глазах отражается мерцающий огонь. Хисока невинно вскидывает бровь. — Ох? — Ага. Во сне был Питу. И Киллуа. Это был тревожный сон. — Возможно, окно в твою душу? Ты сожалеешь о том, что сделал? Гон раздумывает над этим, уставившись на свою рыбу. — Нет. Я имею в виду — Питу был опасен и отвратителен. Но я также ужасно поступил по отношению к Киллуа. Я совершенно не думал о нем. Я даже не знаю, думал ли я о Кайто в тот момент. Я думал, что восстанавливаю справедливость, но… мертвым нет дела до мести. Я делал это, только чтобы почувствовать себя лучше. — И? — Когда я думал, что Киллуа здесь… я просто хотел, чтобы он вернулся. Очень хотел. Но это неправильно. Я не могу просто ждать, когда он придет ко мне, и умолять его остаться. Я должен это заслужить. Я должен вернуть его обратно. Даже без моего нэн я все еще могу вырасти. Мне все еще нужно вырасти! Хисока улыбается. — Твоя устремленность — это твоя сильная сторона, — мурлычет он. — И я тоже питаю слабость к дорогому Киллуа. Вы двое очень хороши. Слишком хороши, как пара созревающих фруктов, которые можно будет скоро сорвать. Совсем скоро. — Я рад, что ты был со мной на этой миссии, — говорит Гон, выбрасывая палку от рыбы. — К тому же ты бы умер от лихорадки или яда без меня, — подмечает Хисока. Гон моргает, затем улыбается. — Ну, да. Действительно! Но мне так же очень помогли разговоры с тобой. С тех пор как мы с Киллуа встретились, мы всегда понимали друг друга с полуслова, но так и не научились обсуждать важные вещи. Я просто делаю то, что хочу, а он смущается, когда мы говорим о чем-то личном. Но разговоры важны, ведь правда? — Многие так считают, — осторожно соглашается Хисока. — Несомненно, это занимательно. — Общаться с тобой — совсем не то же самое, что с другими. Ты задаешь вопросы, которые больше никто не задает. Они все боятся оттолкнуть или ранить меня. Но есть много тяжелых вопросов, и бояться их неправильно. — Мм, умный подход. Гон поднимает на него взгляд. — Я научился этому у тебя! Поэтому спасибо, Хисока! — Он поднимается, берет свое одеяло и отряхивает его от сосновых иголок. — А теперь, думаю, нам пора обратно. Наш рейс отправляется на закате, и не хотелось бы его пропустить. Несколько минут Хисока наблюдает, как Гон носится по лагерю — сама сосредоточенность, — затем он выбрасывает остатки собственного завтрака и начинает собирать сумку. Шкатулку из красного дерева он кладет в последнюю очередь.

***

Дорога назад менее насыщенная, чем в предыдущий день путешествия; они не встречают на своем пути ни охотников, ни лютоволков, и относительно легко спускаются с утеса. Большую часть времени они идут молча, быстрым шагом, намереваясь поскорее завершить работу. Хисока смотрит, как Гон убегает вперед него, в этот раз передвигаясь больше по деревьям, чем по земле. Похоже, он не пострадал от вчерашней лихорадки. Когда они подходят к Манкутте — частокол виднеется через последние ряды деревьев, — Гон спрыгивает вниз и присоединяется к Хисоке. — Чем ты собираешься заняться после этого, Хисока? — У меня есть незаконченные дела на Небесной арене, — отвечает он. — Точно — ты ведь можешь бросить вызов мастеру этажа! Ты планируешь остаться там и сражаться? — Какое-то время да. Пока мне это не наскучит. — Ну, это здорово — так я буду знать, где ты. Хисока улыбается. — Ты хочешь реванша? — Я же сказал тебе: я собираюсь стать сильнее. И когда я это сделаю, я снова брошу тебе вызов. — После воссоединения с Киллуа? Гон кивает, его глаза сияют. — Ага! Хисока представляет, как сможет насладиться не только разбитым лицом Гона, но и сломленным состоянием Киллуа после поражения его единственного друга. Возбуждение и предвкушение жаром разливаются в его животе. — Мм. Это будет упоительно, — мурлычет он. — Думаю, тебе бы это понравилось, даже если бы ты проиграл, — говорит Гон, не сводя с него глаз. Кончики губ Хисоки тянутся вверх, его тело горит, содрогаясь. — Разве не здорово, когда у любых исходов нет минусов? Вместе они выходят из леса, солнце рисует длинные тени позади них. Работа выполнена.