Искра в пустоте

      Лезвие распороло кожу, кровь медленно потекла по руке. Боль, может, и была, но до головы ее импульсы не доходили. Нервы замкнуло. Мышцы расходились, как жесткий поролон.       Ждать хорошего не приходилось, и все-таки до последнего Кей цеплялся за призрачную надежду на счастливый конец. В книгах и фильмах всегда наступал момент, когда жизнь героя налаживалась после долгих страданий. За последний год он явно исчерпал свой лимит. Ноги до сих пор подкашивались при виде смотревших в его сторону мужиков, казалось, каждый готов утащить за собой и насиловать, пока не выбьет душу из тела, — так же, как тот, которого приходилось называть хозяином. Везение это или нет, но полуживого Кея он выкинул, когда наигрался. И вроде бы показался впереди лучик светлой полосы…       В голове зазвенело от холода, перед глазами стало темнеть. Кей поднял руку, пока мог. Она казалась слишком тяжелой, почти черная кровь подвижным червяком вилась по пальцам, капли падали с ногтей в ванну, расходясь красными кругами. Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. А перед ним стоял Хикаро. Стоял и смотрел так же равнодушно, как и тогда, когда продавал в чужие руки. Кей надеялся его увидеть… Хотя бы еще раз взглянуть ему в глаза, сказать, все, что надумал, пока жил в секс-рабстве. Сказать, какая же он сволочь, что он сломал жизнь на «до» и «после», что боль не пройдет никогда… и что Кей скучал по нему. Скучал все это время. И чертовски хотел снова обнять.       Не смог.       Хикаро умер прежде, чем удалось выбраться на свободу.       Ничего, это поправимо, теперь свидание состоится в другой жизни.       Держать руку на весу не осталось сил, она упала в воду. Вспышкой сверкнула мысль: нужно выбираться, пока не поздно, замотать запястья, не дать никому увидеть следы собственной слабости.       Кей закрыл глаза. Вдалеке услышал свое имя и двинулся на голос. Или подумал, что двинулся… К свету. К свету. К белой, девственной чистоте, которой ему так не хватало.       Разбудил девчачий плач. Ника — приемная дочка приютившего его владельца бара, где Кей, бывало, подрабатывал, ловил клиентов — сидела рядом. Если это другая жизнь, то какая-то слишком похожая на предыдущую.       — Хвала богам, ты проснулся! Как себя чувствуешь?       Кей отвернулся. Одно то, что он снова себя чувствовал, было отвратительно. Душа почти выпорхнула навстречу перерождению, какого черта его сунули обратно в это гадкое, грязное, пропитанное чужой спермой тело.       — Мы вовремя успели. Еще бы немного…       В том-то и дело. Еще бы немного, и он мог быть свободен.       — Что случилось? Почему ты вдруг решил убить себя? Кей? Ты меня слышишь?       Лучше бы не слышал. Ника все равно не поймет.       — Я позову Фуджи.       Кей упорно пялился в противоположную стену, туда, где стоял предмет, резавший сердце острее любого лезвия. Гитара Хикаро.       — Всю ванную заляпал кровищей, — заворчал над ним старик Фуджи. — Решил мне последнюю клиентуру распугать своим трупом? И так дела ни к черту, еще и ты свалился на мою голову…       Что бы он ни говорил, в голосе не звучало злобы или обиды. Наоборот, Кея почему-то успокаивало, когда старик начинал монотонно гудеть на одной ноте о том, как раньше было лучше и что вечно ему, такому добросердечному, не везет на хороших людей. Из его рук Кей выпил немного горячего бульона и приторно сладкий чай. Сам пока ничего не мог, била дрожь, перебинтованные запястья были похожи на клейкую ленту, которой ребенок несуразно пытался починить сломанную куклу, пока родители не заметили. Если бы, конечно, не проступившая на бинте кровь.       — Что на тебя нашло?       Хоть и полегчало, отвечать Кей все равно не собирался.       — Тебе пятнадцать хотя бы есть, парень? Ты ж не жил еще вовсе…       Может, Кей и не жил, но дерьма нахватался достаточно. Лучше бы он умер тогда, под холодным осенним дождем в переулке, куда его выкинули, как мешок с мусором. Умер бы, не зная ничего о Хикаро.       — Думаешь, а на черта тебе такая жизнь? Когда жены не стало, я так тоже думал. Изо дня в день на могилу к ней ходил и все думал, что лучше уж пойти за ней следом, чем жить без нее. А потом вдруг осенило… Умру я, вот, и кто о ней вспомнит? Никого же у нас нет. Можешь думать, что я просто глупый, выживший из ума старик и никогда тебя не пойму. Но я скажу. За нами осталось немало людей, ушедших в прошлое. Кто, если не мы, сможем наделить их жизни смыслом?       Чертов старик будто прочел мысли. Кей смахнул с ресниц туман, вытер ставшие влажными глаза углом одеяла. Черный футляр у противоположной стены словно ждал его, как, наверное, ждал и Хикаро, мучаясь от очередной ломки.       — Ты пацан неглупый. Помозгуй пока. Будет получше, выходи, налью тебе кофе.       Кей выбрался в бар под вечер. Хотел появиться раньше, только головокружение и слабость привязали к кровати. Спать не давали кошмары, снился разлагавшийся труп Хикаро, ползущие по венам черви, рот, застывший в хриплом стоне: «Спаси меня!» Кей вздрагивал, поднимался, несколько минут просто дышал и слушал собственное колотящееся сердце. Живое. Вопреки его воле — живое.       Наверное, это и называется любовью. Не «бабочки в животе» и слащавые поцелуйчики, а именно боль, с которой все твое существо, как бы ни напрягалось, не может справиться. Пока он был рядом, боль щекотала мелкими разрядами тока, когда он предал, начала сводить с ума. Когда его не стало, прожгла дыру в теле. Безвозвратно лишила чувств. Когда насиловали, Кей всякий раз думал, что еще немного — и предел, он сломается. Сейчас он был бы даже рад оказаться под каким-нибудь отъявленным маньяком, чтобы его отодрали во все дыры, избили, растерзали на куски. Интересно, почувствует ли он хоть что-то, когда в него, кроме члена, воткнут, например, нож? Или когда зажмут горло и начнут душить?       — Пей, — Фуджи поставил чашку на стойку. От аромата кофе внутри зашевелилось что-то до боли знакомое и приятное. Кей сел, обхватил ее двумя руками: тепло коснулось холодных, онемевших пальцев.       Людей было немного, большинство находилось на той стадии, когда стыд уносило напрочь, и отовсюду слышались песни, пошлые разговорчики, стук посуды о столы. Кей сам любил эту стадию, но сейчас алкоголь вряд ли поможет забыться по-настоящему, нужно нечто сильнее… Например, как у мужиков за крайним местом возле входа, которые курили и пускали дым к потолку, запрокидывая головы. Пакетик лежал за салфетницей, Кей приметил, когда один из них полез туда. Травка — отличное средство от любой боли. Даже от проклятой любви.       — Тебе чего? — спросили они с нарисованными, неестественными улыбками, когда Кей подошел.       — Поделитесь немного.       — Не охренел? Может, тебе еще миллион долларов отсыпать?       — Нет, только травки.       — А ты нам что?       — Отсосу.       Мужчины переглянулись сначала друг с другом, потом во все глаза уставились, прошлись невидимыми прикосновениями по всему телу. Кей вздрогнул, но травка в пакетике притягивала душу сильнее, чем страх. В конце концов, одним членом больше, одним меньше — уже ничего не изменит.       — Мало.       — Тогда отсосу и дам в зад. Каждому.       — Хрен с тобой. Не будь ты таким симпатяшкой, не стал бы уступать. Садись.       После первой же затяжки голова приятно опустела. Кей втянул в себя еще и полез под стол, представил маленькие кривые пенисы леденцами, облизывая их по очереди. Розовые, влажные, они дергались во рту, жесткие волоски щекотали подбородок. С мокрым лицом Кей вылез из-под стола, вытерся рукавом, сбросил с себя джинсы. Еще затяжка, и он уже сидит на члене одного, пока другой готовится, вжимаясь в спину. Его имели под аплодисменты и свист публики бара, кидались деньгами, ставя, кто быстрее кончит.       — Эй, а у меня возьмешь?       — Пацан, тащи сюда свою попку, я заплачу.       — Какой сладкий… надо же… сейчас брызну же… Черт!       — Пять тысяч за трах, — засмеялся Кей, выкуривая, пока не опалил себе пальцы.       Менялись лица, стены кружились. Ноги дрожали, Кей кончал раз за разом, толком не понимая, где он вообще… Мерещился дом, белые стены, увешанные картинами, толстые пальцы с перстнями, державшие руки. И Хикаро — без эмоций стоит, трет сережку в ухе, ждет, когда получит то, зачем пришел.       «Нравлюсь… Таким я тебе нравлюсь?» — Кей смеялся где-то в себе. Тело жило отдельно от него, содрогалось на столе под кем-то…       Закончив, он собрал прилипшие к животу купюры, сунул в карман брюк и, еле переставляя затекшие ноги, поплелся наверх, к себе в комнату.       Главное, что деньги грели заполненный до отказа зад. Он больше не человек… он кукла. А кукле не нужен смысл жить. Пока ею пользуются, все в порядке.

***

      Фуджи не останавливал. Каждую ночь вокруг Кея в баре поднимался целый аукцион, особенно агрессивных, он выгонял, конечно, но не пытался читать морали, как любил иногда делать. Молча наблюдал, и Кей был ему за равнодушие даже благодарен. По крайней мере, без зазрения совести отдавал половину прибыли с каждого клиента.       Ника узнала не сразу, но тоже молчала. Видимо, Фуджи с ней говорил. По жалостливому взгляду было понятно, как сильно она переживала. И по ее попыткам хотя бы мелочами поддерживать иллюзию счастья среди опустошенных до последней капли людей.       — С Рождеством, — протянула она коробку конфет.       Кей повесил праздничный венок на дверь и взял одну.       — Они все тебе, — улыбнулась Ника.       — Мне и одной хватит. Остальные забери.       — Останешься сегодня?       На ее языке это значило: не выходи за клиентами, отсидись вечерок в комнате. Но Кей не мог. И дело не в нехватке денег, или в том, что кончалась травка… Изнутри пожирала пустота, требовала заполнить ее хоть чем-нибудь. Он помотал головой в ответ. Он выйдет сегодня, только не в этом баре. Поймает кого-нибудь на улице, а Фуджи и Ника пусть отпразднуют, как положено любой семье.       — Вернись хоть ночью, — буркнул старик, провожая у двери.       — Зачем?       — Рождество все-таки. Я открою коньяк из новой партии.       — Обещать не буду, — Кей застегнул куртку. — Но постараюсь.       Вечером зажглись гирлянды, даже черный переулок преобразился в некое подобие праздничной улицы, хоть ему и далеко до вечно сверкающего Кабуки-тё. В праздничный вечер подцепить особо и некого: кто побогаче, отправлялись в соответствующие заведения или праздновали с семьями, а на местную шпану Кей размениваться не собирался. Зашел в пару клубов, заработал ртом десятку, проблевался. Хорошо бы сейчас жить со «спонсором», сидеть в теплом доме под котацу, есть какую-нибудь вкуснятину, пить виски и кайфовать, а не сосать на корточках в вонючем клубном сортире.       — Вот он!       Из-за угла появилась пара полицаев и клиент. Штаны толком не застегнул, зато прыгал на месте и орал:       — Вор! Он стащил мой бумажник!       — Черт!       Вот же больной! Ничего Кей не крал, забрал добровольно отданную, честно заработанную десятку. А мужик этот мог дать и побольше, явно не бедствовал. Но полицаи не станут разбираться, загребут, изобьют, оттрахают без всяких денег и зашлют в тюрьму, где что ни день — пытка. Отличный праздник и лучшее начало нового года. Кей рванул с места, что было сил, петлял из переулка в переулок, пока не добежал до реки и за спиной не стало совсем тихо. Проскользил вниз по берегу, спрятался под мостом, отдышался. Как-то они с Хикаро умудрились угнать мотоцикл и тоже скрылись под отсыревшим сводом, сидели, хихикали, передавая друг другу одну сигарету на двоих, слушали дождь. Мокрые до нитки, продрогшие до костей — а какие они были все-таки счастливые.       Мигала иллюминация, людские голоса на все лады разносили пожелания счастливого рождества, смеялись дети. В такие моменты почему-то одиночество особенно острое. Застревает иглой в горле, мешает дышать. Кей закурил, выбрался из временного убежища, посмотрел на реку, так похожую на любую из улиц Токио, заполненную людьми в час пик: шумную, быструю, готовую раздавить все на своем пути. Интересно, что сказал бы Хикаро, глядя на него сейчас?.. Что он бы вообще сказал при встрече?       На нос приземлилась снежинка. Еще одна. Кей поежился, пальцы почти не разгибались от холода, сколько дыханием ни грей. Стоило бы вернуться в бар, пока не простудился совсем. Легкая короткая куртка и джинсы, державшиеся на бедрах разве что чудом, на мороз не рассчитаны.       Время перевалило за полночь, самый разгар вечеринки. Втянув в легкие влажный, холодный воздух, Кей открыл дверь. В лицо пахнуло жаром, потом, дымом и алкоголем. Ника постаралась, нарядила небольшую елку возле входа, зажгла гирлянды, развешанные вдоль зала — от простецки офомленного бара тянуло уютным домом… Пусть на столах не было горячего супа или сладостей, и гвалт пьяных голосов, вразнобой орущих «С Рождеством!», не походил на семейное застолье, Кей все равно почувствовал:       — Я дома.       Фуджи как обычно натирал стаканы. В переливающемся по залу свете Кей насчитал восемь человек — отстойная выручка за сегодня. Последним на глаза попалось светлое пятно: блондин в бежевом пальто сидел за стойкой, переговаривался о чем-то с другом. Он смотрелся здесь настолько странно, все равно что бриллиант в куче дерьма. Если Санта Клаус решил преподнести Кею подарок, то такой клиент придется в самый раз. Молодой, стройный, красивый, и похоже, иностранец — полностью во вкусе Кея. В нем самом есть что-то гайдзинское , досталось от папочки-француза, к несчастью. Блондин повернулся в его сторону. Кей слегка улыбнулся ему, подошел ближе и… застыл в двух шагах. Почудилось или нет, но во встречном взгляде проявился знакомый образ. Когда Хикаро играл на гитаре, он отстраненно-сосредоточенно глядел на гриф, а пальцы летали от одного края к другому, зажимая струны, — так же рассматривал его белобрысый парень. С минуту, а может и больше. Кей потерял счет времени. Его словно разбирали до последнего нерва, а затем собирали заново.       «Будем трахаться, сяду на него сверху. Хочу видеть его лицо…»       Кей запрыгнул на стойку точно между блондином и его другом, который частенько сюда заглядывал.       — Как насчет расслабиться, господа?       Последний говорил легко и непринужденно, руки совал под куртку, щекотал, поглаживая кончиками пальцев по животу, но не для него Кей отвечал. Краем глаза поглядывал в сторону светлого товарища, покрасневшего, сунувшего нос в стакан и делавшего вид, будто он не здесь. Такого светлого, аж глаза резало — не от внешности. Он сиял изнутри. Брызгал энергией во все стороны, искрился, сам того не осознавая, набирал яркость, точно только что родившаяся звезда. Какой черт принес его встречать Рождество здесь, а не в кругу семьи?       — Странно, что такие красавчики и одни в Рождество.       — Так ты тоже один, ничего удивительного. Может, скрасишь наше с Ю одиночество?       Блондин встрепенулся, услышав свое имя. Кей снова пересекся взглядом с ним. Придвинулся ближе, коснулся руки. Он смутился, правда, не отпрянул, так и сидел, словно ждал, кто же первый сдастся в безмолвной битве. А может, хотел прочесть что-то. Добраться туда, куда Кей никого и никогда больше не пустит — в самое сердце.       — Всего пятерка, и я в вашем распоряжении.       Второй торопливо затараторил, что не по мальчикам, и предлагал только выпить.       — А что ваш друг?       Поняв, что обратились к нему, этот самый Ю взъерошил свои светлые волосы и вздохнул.       — Не интересуюсь сексом за деньги, — буркнул он в ответ.       — Жаль.       Наверняка, Хикаро тоже ответил бы что-то похожее. Он словно воплотился в этом парне, случайно затесавшемся сюда, пришел навестить старого друга с того света.       После его смерти, Кей стал слишком часто искать знаки судьбы там, где их никогда не было. И не могло быть. Глупо приписывать каждому встречному черты мертвеца. Но все же…       Он был бы рад увидеть этого парня снова.       Если бы не клиент, Кей посидел бы подольше с ними, кто знает, может и развел бы. Но пришлось уйти, проводив глазами светлое пятно в полумраке бара. Блондин тоже смотрел вслед. Улыбнувшись ему, Кей махнул рукой. Показалось ли? Тот словно незаметно кивнул в ответ. Подарил маленькую надежду на новую встречу.       Надежду научиться жить… пусть даже пустым ожиданием.